Рид Майн Томас - Гудзонов залив - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

дю Террайль Понсон Пьер Алексис

Полные похождения Рокамболя - 3. Клуб червонных валетов


 

Здесь выложена электронная книга Полные похождения Рокамболя - 3. Клуб червонных валетов автора, которого зовут дю Террайль Понсон Пьер Алексис. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу дю Террайль Понсон Пьер Алексис - Полные похождения Рокамболя - 3. Клуб червонных валетов.

Размер файла: 140.14 KB

Скачать бесплатно книгу: дю Террайль Понсон Пьер Алексис - Полные похождения Рокамболя - 3. Клуб червонных валетов



Полные похождения Рокамболя – 3

OCR — Ego, октябрь 2006
«Полные похождения Рокамболя: Роман в 2-х кн. Кн. 1»: Ставропольский фонд культуры; Ставрополь; 1993
ISBN 5-88530-119-0, 5-88530-119-6
Понсон дю Террайль
Клуб червонных валетов
(Полные похождения Рокамболя-3)
I
Однажды вечером по дороге в Ниверне ехала почтовая коляска.
Это было осенью, то есть, вернее, в конце октября 1849 года.
В этой коляске, верх которой был опущен, сидели мужчина и дама и между ними помещался прехорошенький четырехлетний ребенок.
Господину было не больше тридцати семи или восьми лет. Он был высокого роста, брюнет с голубыми глазами.
Женщине могло быть не больше двадцати пяти лет, она была блондинка с выразительным и привлекательным взглядом, хотя во взгляде ее больших черных глаз проглядывало как будто затаенное горе.
Сзади их коляски помещались два лакея.
Эти путешественники были не кто иные, как граф и графиня де Кергац, возвращавшиеся из Италии в свое прелестное имение Магни, где они хотели провести остаток осени, чтобы вернуться в Париж не раньше как в половине декабря.
Граф и графиня уехали из Парижа через неделю после их свадьбы и провели медовый месяц в Италии, на берегу Средиземного моря, в прелестной вилле, которую граф купил в окрестностях Палермо.
После этого они возвратились опять в Париж и поместились в отеле графа, в улице св. Екатерины.
Но перемена воздуха подействовала так губительно на здоровье Жанны де Кергац, что граф, опасаясь за ее жизнь, тотчас же вернулся опять в талию, где и прожил с лишком три года.
Но, наконец, они вспомнили и о своей родной Франции; желание увидеть старые родные места заставило их решиться вернуться домой.
Они доплыли на пароходе до Неаполя, проехали всю Италию, побывали в Риме, Венеции и Флоренции и возвратились во Францию через Варнский департамент — эту миниатюрную Италию. Через две недели после этого мы уже встречаем их в почтовой коляске на дороге в Ниверне, в нескольких часах езды от замка де Магни, который был куплен графом де Кергацем года три тому назад, то есть до вторичной поездки в Италию.
— Жанна, моя милая, — говорил Арман, играя белокурыми волосами маленького Гонтрана, — тебе не жалко теперь нашей виллы в Палермо, этой обетованной земли?
— О, нет! — ответила Жанна, — для меня будет везде обетованная земля, где ты будешь со мной.
Ангел мой, — говорил Арман, я так счастлив с тобой, что бог, может быть, лишит меня даже части рая.
— Если ты хочешь, друг мой, — добавил он, — то мы проведем всю осень в Магни и вернемся в Париж только в январе.
— О, как бы я хотела этого, этот город так черен… и наводит на столько ужасных воспоминаний.
Арман вздрогнул.
Бедная моя Жанна, — проговорил ласково граф, — я вижу то беспокойство, которое проглядывает теперь в твоих глазах, и я понимаю тебя.
— Нет, Арман, ты ошибаешься. Но знаешь, счастье так подозрительно и беспокойно.
И при этих словах она ласково, но как-то грустно посмотрела на Армана.
— Так как, — продолжал граф, — даже и в Палермо у тебя не раз срывалось с языка одно роковое и проклятое имя.
— Андреа, — прошептала в сильном волнении молодая женщина.
— Да, Андреа. Помнишь, как я часто повторял: «Я боюсь адских замыслов этого человека». Мне кажется, что наше счастье преследует его, как угрызение совести. Боже! Если бы он знал, что мы здесь.
— Да, — прошептала графиня, — я говорила тебе это, мой милый Арман, но я была тогда в каком-то сумасшествии, забывая, как ты благороден и силен. С тобой я могу жить повсюду, не опасаясь ничего.
— Ты права, дитя мое, — ответил ей растроганный граф. — Я силен, чтобы защитить тебя, силен потому, что бог со мной и назначил меня твоим покровителем.
Жанна бросила на своего мужа взгляд глубокой надежды, доверия и любви.
— Я очень хорошо знаю, — продолжал Арман, — что Андреа принадлежит к числу тех людей, к счастью, очень редких в настоящее время, которые подняли знамя зла на нашей земле. Знаю также и то, что его адский гений долго не унимался в борьбе со мной и что эта борьба была ужасна и жестока, но, успокойся, дитя мое, наступил час, когда и этот демон осознал, что его борьба бессильна, и этот-то час наступил уже давно для Андреа, и он оставил нас в покое, не думая больше преследовать нас.
Арман вздрогнул и опять продолжал:
— На другой день после нашей свадьбы, мой дорогой ангел, я послал этому недостойному брату через Леона Роллана двести тысяч франков, приглашая его оставить Францию и уехать в Америку, где все могло Постепенно забыться и он мог раскаяться. Не знаю, озарил ли господь бог светом душу этого человека, но, по крайней мере, моя полиция, которую я вверил на время моего отсутствия Фернану Роше, эта полиция может подтвердить, что Андреа выехал из Франции и не возвращался больше назад. Кто знает, может быть, он и умер.
— Арман, — прошептала молодая женщина, — к чему делать подобные предположения?
Вместо ответа граф нежно поцеловал ее в лоб.
— Но к чему, — продолжал он, — вспоминать о старом горе. Будем жить счастливо, заботясь о своем ребенке, помогая бедным и утешая их, насколько возможно.
Коляска продолжала быстро катиться вперед и вперед, когда вдруг ямщик громко и грубо крикнул кому-то: «Берегись!»
Этот крик невольно заставил молодых супругов прекратить их разговор и посмотреть на ту личность, из-за которой это произошло.
Посередине дороги лежал неподвижно какой-то оборванный человек.
— Берегись, пошел! — повторил ямщик.
Но он не двигался, хотя передние лошади были всего в нескольких шагах от него.
Ямщик крикнул еще, но, видя, что человек не. поднимается, он остановил лошадей и сошел с козел.
— Верно, пьяный, — заметил де Кергац и, обратившись к своим лакеям, приказал одному из них посмотреть, чтобы человеку не сделали какого-нибудь[ зла.
Лакей соскочил с заднего сиденья и подбежал к лежавшему.
Это был нищий, весь в рубище, он был без чувств.
— Бедняга! — прошептала графиня, между тем как у ней на глазах показались слезы, — может быть, он упал от истощения и голода.
— Поскорей, Франсуа, достаньте из корзинки бутылку малаги и что-нибудь из кушанья.
Арман вышел из коляски и подбежал к нищему.
Он был почти молодой человек, хотя на его лице уже ясно отпечатались глубокие следы горя и лишений.
Граф нагнулся к нему, заглянул в его лицо и невольно вскрикнул:
— Боже! Какое ужасное сходство с Андреа!
Госпожа де Кергац подошла к нему и, взглянув на лицо лежавшего, подобно графу, не могла заглушить в себе крик удивления, смешанного с ужасом.
— Андреа! — прошептала она.
Хотя между тем было почти невероятно, чтобы сэр Вильямс — этот элегантный молодой человек — мог дойти до такого ужасного положения и бродить по дорогам в почти раздетом виде и без обуви.
Но как бы то ни было, если даже это был и он, то лицо этого человека ясно говорила, сколько он вынес страданий и горя.
А между тем, это были его черты, его рост, его волосы.
Лакеи подняли этого человека, а Арман дал ему понюхать спирту.
Многих хлопот стоило привести этого бедняка в чувство. Наконец, он вздохнул и пробормотал несколько непонятных слов.
— Было очень жарко… я был очень голоден… я не знаю, что произошло, но я упал…
Говоря таким образом, нищий бессмысленно оглядывался по сторонам.
Но вдруг он взглянул на Армана, задрожал и, сделав несколько усилий, хотел вырваться у поддерживавших его лакеев и бежать.
Но его ноги были распухшими от долгой ходьбы, и он не был в состоянии сделать даже двух шагов.
— Андреа! — вскрикнул Арман, — Андреа, ты ли это?
— Андреа? — повторил нищий глухим голосом, — зачем вы мне говорите об Андреа? Он умер. Я его не знаю. Меня зовут Жером, нищий.
И при этом все его члены дрожали. Но силы изменили ему опять, и он снова упал в обморок.
— Это мой брат! — проговорил граф, который уже при одном виде его в таком ужасном и жалком положении простил ему мгновенно все те преступления, которые он сделал против графа и его жены.
— Твой брат, — повторила графиня де Кергац, и ею овладело то состояние, в котором находился Арман.
Нищего перенесли в коляску, и граф крикнул ямщику:
— До Магни остается всего три лье — хоть убей лошадей, а доезжай до этого замка в три четверти часа.
Ямщик ударил по лошадям, и коляска понеслась быстрее молнии.
Когда через некоторое время после этого нищий открыл свои глаза, он находился уже не на большой дороге, но в постели, стоявшей в обширной и хорошо меблированной спальне.
Около него сидели мужчина и женщина и внимательно слушали, что говорил низенький человек — доктор.
— Эта продолжительная бесчувственность, — говорил врач, — происходит от чрезмерного изнурения организма голодом, сопряженным с громадными переходами. Вы видите — ноги распухли. Он сделал со вчерашнего дня, вероятно, не менее двадцати лье.
— Андреа, — прошептал де Кергац, нагибаясь к нищему, — ты здесь у меня… у своего брата… у себя.
Андреа, так как это был действительно он, продолжал смотреть на него испуганным взором. Судя по выражению его лица, можно было подумать, — что он видит какое-нибудь ужасное видение, которое тщетно желает прогнать от себя.
— Брат, — повторил де Кергац растроганным ласковым голосом, — брат, ты ли это?
— Нет, нет, — бормотал он, — я не Андреа, я нищий, у которого нет ни родных, ни крова. Человек, которого преследует страшная судьба и которого постоянно мучают угрызения совести. Я один из тех великих преступников, которые добровольно приняли на себя обет скитаться всю жизнь.
Граф де Кергац радостно вскрикнул.
— О, брат! — прошептал он, — наконец-то ты раскаялся.
И при этих словах он сделал знак рукой. Жанна поняла его и вышла вместе с доктором. Когда Арман остался один с виконтом Андреа, он взял его за руку и сказал:
— Мы дети одной матери, и если ты искренне раскаялся…
— Наша мать… — прервал его глухим голосом Андреа. — Я был ее палачом, — и затем добавил:
— Брат, когда я отдохну немного и когда мои распухшие ноги позволят мне продолжать мой путь, ты мне позволишь, конечно, опять идти. Кусок хлеба и стакан воды — вот все, что мне нужно. Нищему Жерому ничего больше не нужно.
— Боже! — прошептал граф де Кергац, сердце которого болезненно сжималось при виде его. — До какого ужасного, брат, ты дошел положения?
— До добровольной нищеты, — ответил ему тихо Андреа. — Раз раскаяние осенило мою душу, и я решился искупить все мои преступления.
Я не растратил те двести тысяч франков, которые получил от тебя, но положил их в нью-йоркский банк, а проценты с этого капитала поступают ежегодно в кассу для бедных и больных. Я теперь не нуждаюсь ни в чем. Я посвятил себя хождению по миру и прошению милостыни. Я ночую обыкновенно в конюшнях или просто где-нибудь около дороги. Может быть, когда-нибудь в будущем бог, которому я молюсь и день и ночь, смилуется надо мной и простит меня.
— Аминь! — прервал его граф. — Во имя великого бога, я прощаю тебя, брат!
И, обняв Андреа, он добавил:
— Мой возлюбленный брат, хочешь ли ты жить вместе со мной, не как мошенник или преступник, но как мой друг, мой равный — сын моей матери, как заблудившийся грешник, для которого, после его раскаяния, открылись объятия всех? Оставайся, брат, между мной, моей женой и ребенком ты будешь счастлив, так как ты прощен!
Через два месяца после этой сцены мы встречаемся с графом Арманом и его женой во время их разговора в маленьком кабинете их старого отеля в улице св. Екатерины в Париже. Это было в начале января, часов в десять утра.
— Мое милое дитя, — говорил граф, — я был вполне счастлив твоей любовью ко мне, но теперь я положительно счастливейший человек во всем мире с тех пор, как раскаяние моего дорогого брата возвратило нам его.
— О, — возразила Жанна, — бог велик и добр, и он настолько смилостивился над ним, что он сделался теперь человеком святой жизни.
— Бедный Андреа, — прошептал граф, — какую примерную он ведет теперь жизнь. Какое раскаяние! Моя милая Жанна, я открою тебе ужасную тайну, и ты увидишь, насколько он изменился.
— Боже! Что же это еще? — спросила она с беспокойством.
— Ты ведь знаешь, на каких условиях Андреа поселился у нас, то есть он по наружности только живет нашей жизнью, на самом же деле он занимает маленькую холодную комнатку на чердаке, проводит все свое время в посте и молитвах и не позволяет себе никогда ни малейшей прихоти, ни излишества.
— И, — добавила Жанна, — молится ежедневно с раннего утра до десяти часов.
— Это все еще пустяки, — перебил ее снова граф, — ты не знаешь, дитя мое, самого главного.
— Я знаю, — возразила Жанна де Кергац, — что нам стоило громадного труда и усиленных убеждений, чтобы удержать его от поступления в монастырь. Я знаю даже и то, что он ежедневно в десять часов утра уходит из отеля в улицу Коломбьер, где под скромным именем Андре Тиссо занимается в каком-то коммерческом доме перепиской бумаг, просиживая за этим делом до шести часов вечера и получая за свой труд скромное вознаграждение в сто франков в месяц.
— И он вынудил меня брать с него ежемесячно восемьдесят франков, — добавил Арман.
— Такое раскаяние, такое самоуничижение, такая примерная жизнь, — пробормотала Жанна в восхищении, — должны быть угодны богу, и я уверена, что он уже давно прощен.
— О, это все еще пустяки, мои друг, — продолжал граф, — если бы ты знала…
— Да говорите же, — возразила Жанна, — говорите, Арман, я хочу все знать.
— Андреа носит на себе власяницу, и все его тело представляет из себя сплошную рану.
Госпожа де Кергац вскрикнула.
— Это ужасно! — сказала она. — Это ужасно! Но как ты…
— Узнал, ты хочешь сказать?
— Да, — ответила графиня, кивая утвердительно головой.
— Сегодня ночью я долго не спал, занимаясь с Фернаном Роше и Леоном Ролланом. Они ушли от меня в два часа ночи. Еще за обедом я заметил, что Андреа был очень бледен, да к тому же и он сам жаловался на свое нездоровье. Итак, беспокоясь об нем целый вечер, я вздумал ночью навестить его. Ты ведь знаешь, что он сделал распоряжение, чтобы в его комнату никогда не входили слуги, так как он уверял, что делает это для того, чтобы самому убирать ее и делать себе постель. Но сегодня ночью я убедился, что ему незачем было делать постель, которая оставалась всегда нетронутой, — Андреа спал на голом холодном полу, не покрываясь ничем, кроме своей власяницы.
— Боже! — вскричала графиня, — и это в январе месяце!
— Он убьет себя, — проговорил, глубоко вздыхая, граф. — Я поднялся осторожно по лестнице и подошел к его двери. Постучав в нее и не получив никакого ответа, я приотворил ее и вошел в его комнату, и какую же ужасную картину я увидел перед собой: Андреа лежал на полу, около него горела свеча, а рядом с ней открытый том сочинений св. Августина. Несчастный от сильной усталости заснул, читая книгу. Тогда-то я увидел, что вся его спина и грудь были исцарапаны до крови ужасной власяницей. Ив эту минуту я понял, почему иное неловкое движение заставляло не раз бледнеть его лицо и проявлять на нем следы мучений.
— Арман, — прервала его госпожа де Кергац, — мы должны употребить все усилия, чтобы убедить его перестать терзать себя. Вы должны поговорить об нем со священником церкви св. Лаврентия, которого он избрал своим духовником.
Граф опустил голову.
— Андреа непоколебим, — прошептал он, — и я опасаюсь, что он погибнет под тяжестью этих добровольных испытаний. Он ужасно похудел и побледнел, он спит только тогда, когда усталость и утомление сбивают его с ног. Андреа необходим свежий воздух, деятельность и разнообразие. Я бы хотел убедить его сделать какое-нибудь путешествие. Но, увы! он мне, наверно, откажет в этом, и кто знает, а может быть, и уедет от нас.
— О, этого не будет! — вскричала Жанна. — Этот дорогой для нас раскаявшийся грешник… Постой, Арман, хочешь ли ты, чтобы я доказала ему, что провидение вполне удовлетворено, о, ты увидишь, мой дорогой Арман, как я буду красноречива и убедительна. Я должна его убедить!
— Послушай меня, — сказал граф, — у меня есть превосходная мысль для того, чтобы вырвать его из этого губительного состояния.
— В самом деле? — заметила радостно графиня.
— Увидишь, моя милочка.
И граф де Кергац задумался.
— Ты знаешь, — начал он, немного погодя, — что во время моего отсутствия Фернан Роше и Леон Роллан с помощью сестры Луизы помогли многим бедным. Фернан Роше и его молодая жена, которая в настоящее время патронесса новой церкви Сент-Винцент де Поль, заботилась о тех несчастных, которых обыкновенно называют позолоченной нищетой, то есть о бедных чиновниках, получающих крошечное жалованье, на которое им невозможно прокормить своих громадных семейств. Леон Роллан и его прелестная и добродетельная жена занимались предместьем св. Антония — местностью самой обширной и самой бедной в Париже.
У Леона громадная мебельная мастерская, в которой работает больше двухсот бедняков, а Вишня открыла модный магазин, где занимается множество молодых сироток, которые бы, наверное, погрязли в пороке, если бы только они были оставлены на произвол судьбы. И наконец, госпожа Шармэ выбрала для себя ту часть Парижа, где она когда-то была известна под именем Баккара.
— Я все это знаю, мой друг, — заметила графиня.
— Итак, бедные и несчастные, — продолжал де Кергац, — ничего не потерпели от моего отсутствия. Но этим еще не все было наполнено. Если деяния добра шли своею дорогой, то деяния справедливости и правосудия не подвигались вперед.
— Что ты этим хочешь сказать? — прервала его графиня.
— Слушай, Жанна, слушай меня! — Граф продолжал:
— Однажды вечером, или лучше сказать — ночью, лет десять тому назад на террасе одного из громадных домов Парижа встретились два человека. Оба они смотрели с высоты на обширный Париж, кипящий карнавалом. Один из них громко крикнул: «Вот обширное поле сражения для того, кто может иметь достаточно золота к услугам зла. Видите вы этот необъятный город — в нем для человека, располагающего свободными капиталами, найдется множество невинных девушек, продажных душ, мошенников, убийц и т. д. Вот великое и приятное наслаждение». И этот человек смеялся, говоря эти слова. Можно было подумать, что это был сам сатана или Дон-Жуан, отживший свой век и начинающий новую жизнь.
— Итак, — окончил граф, — человек, который говорил таким образом, был Андреа, а другой — я.
Но ты знаешь, в чем заключалась борьба зла и добра и как зло было побеждено. Но ведь Андреа не был единственным представителем зла. Париж вмещает еще массы подобных ему. О! сколько еще виновных достойны наказания, и сколько жертв, которых нужно отнять у них.
Госпожа де Кергац внимательно слушала.
— Я понимаю тебя, — проговорила она наконец. — Ты хочешь возложить на раскаявшегося Андреа отыскание и предотвращение преступлений.
— Ты отгадала, мое дитя, может быть, хоть это занятие в пользу добродетели развлечет его.
— Мне кажется тоже, — ответила госпожа де Кергац. В это время внизу у швейцара раздался звонок.
— Вот и донесения моих агентов, той полиции, которую я держу от себя. Люди, служащие у меня, преданы мне, усердны. Но им необходим руководитель и наставник.
Лакей подал графу конверт, Арман проворно распечатал его и прочел.
На осьмушке почтовой бумаги было написано следующее:
«Тайные агенты господина графа напали в настоящее время на странное и таинственное общество, которое уже в продолжение двух месяцев волнует целый Париж».
— Ого! Ого! — прошептал Арман и продолжал чтение.
«Это общество, — доносил тайный корреспондент, — кажется, пустило корни во всех слоях города Парижа. Его основания, члены, начальники и средства к существованию еще неизвестны для нас. Одни только результаты его деятельности уже стали проявляться в самых ужасных формах. Цель этого общества бандитов заключается в том, чтобы, несмотря ни на какие средства, захватывать в свои руки компрометирующие бумаги, посредством которых мог бы быть нарушен семейный покой. Какое-нибудь неосторожно написанное письмо грозят послать ее мужу и т. д. и т. д.
Это общество, назвавшееся клубом червонных валетов, распространило свои действия повсюду. Агенты господина графа, оканчивалась эта корреспонденция, деятельно работают, но до сих пор им удалось только узнать то, что выше изложено».
— Смотри, — сказал тогда граф Арман, — разве не виден во всем этом перст божий. Мы только что искали средство занять чем-нибудь Андреа, и вот тебе это донесение.
И в то время, как Жанна пробегала глазами это письмо, Арман позвонил.
— Пошлите мне Германа, — приказал он вошедшему слуге.
Герман был старый слуга и доверенное лицо графа.
— Ты сейчас поедешь в улицу Вье-Коломбьер и попросишь моего брата тотчас же приехать домой.
Герман уехал. Через час после этого вернулся Андреа.
Для тех, кто знал когда-нибудь Андреа, он был теперь положительно неузнаваем.
Он был бледен, истощен, ходил, опустив глаза в землю, и притом нередко все его тело нервно вздрагивало, как бы от сильных страданий.
Он едва посмотрел на графиню, как будто в эти четыре года его постыдное поведение с ней не могло еще забыться им.
— Дорогой брат, — прошептал Арман, крепко сжимая его руку.
— Вы требовали меня, Арман, — проговорил Андреа дрожащим голосом. — Я поторопился оставить свое бюро.
— Я звал тебя, дорогой Андреа, — заметил граф, — потому что я нуждаюсь в тебе.
В глазах Андреа блеснула радость.
— О, нужно ли умереть за вас? Арман улыбнулся.
— Нет, — ответил он, — нужно сперва пожить.
— И пожить разумно, мой милый брат, — добавила госпожа де Кергац и, взяв обе руки Андреа, крепко сжала их в своих руках.
Андреа покраснел и хотел освободить их.
— Нет, нет! — говорил он. — Я недостоин вашего внимания.
— Брат мой!
— Оставьте! Оставьте бедного грешника и дайте ему нести его крест.
Жанна подняла свои глаза к небу.
— Это святой! — подумала она.
— Брат! — сказал тогда де Кергац, — ты ведь знаешь, что я принял на себя задачу.
— О, — заметил Андреа, — честную и святую задачу, брат.
— И я нуждаюсь в твоей помощи для продолжения моих действий.
Виконт Андреа вздрогнул.
— Я уже давно хотел просить тебя, Арман, принять меня в участники твоих дел, но я недостоин этого. Увы! Что сделается с милостыней, когда она пройдет через мои загрязненные руки.
Брат, — ответил ему Кергац, — милостыня не состоит только в том, чтобы подавать ее обыкновенным образом. Необходимо также наказывать или предупреждать зло.
И при этом Арман рассказал своему брату организацию своей полиции.
Андреа слушал его очень внимательно и, казалось, даже был очень удивлен тем, что узнал.
— Итак, брат, мужайся и сделайся разоблачителем зла.
Андреа слушал внимательно и молчал. Но вдруг он поднял голову, в его глазах мелькнула молния огня.
— Хорошо, — сказал он, — я буду таким человеком. Граф де Кергац радостно вскрикнул.
— Я буду, — продолжал виконт, — мстителем тех людей, которых ваши агенты не могли открыть. Я узнаю их законы, членов, начальников и разоблачу их.
И во время произнесения им этих слов в нем сделалась мгновенная перемена.
Перед графом де Кергацем стоял снова высокий, гордо надменный сэр Вильямс, и на губах его мелькнула холодная, зло-насмешливая улыбка.
Жанна взглянула на него и невольно затрепетала, но испуг ее продолжался недолго — перед ней опять сейчас же стояла смиренная изнуренная и слабо-тщедушная личность раскаявшегося Андреа. В эту минуту дверь в комнату отворилась, и на пороге ее показалась фигура женщины, одетой во все черное.
Подобно виконту, эта женщина была только своей тенью.
Одна только ее красота еще не поддалась той метаморфозе, которая произошла с Баккара, когда она сделалась сестрой Луизой. Да, она была в полном и точном значении слова кающеюся Магдалиной.
Баккара, да простят нас, что мы будем называть ее этим именем, была все еще красавица. При виде ее Жанна бросилась к ней и взяла ее за руки.
— Здравствуй, моя милая сестра, — сказала она.
И Баккара, подобно Андреа, тихо отняла от нее свои руки и чуть слышно прошептала:
— Ах, сударыня, я даже недостойна поцеловать подол вашего платья.
Тогда граф Арман де Кергац взял Баккара и Андреа за руки и сказал:
— Вы оба раскаявшиеся, и раскаяние ваше спасло и подняло вас, соединитесь для общей цели и блага: вы оба вполне достойны сражаться под одним знаменем, бороться против распространения зла.
Баккара взглянула тогда на Андреа, и сердце ее мгновенно похолодело.
Ей казалось, что какой-то тайный голос шептал ей:
— Может ли этот чудовищный злодей раскаяться когда-нибудь?! Нет и нет!
II
Покуда все это происходило в отеле графа де Кергаца, на противоположном конце Парижа, то есть в предместье Сент-Оноре, на углу маленькой улицы Берри, впрочем, несколько позже, разыгралась сцена совершенно противоположного характера.
Была уже глубокая ночь, и весь Париж, окутанный густым туманом, покоился глубоким сном.
В то время, когда на часах церкви св. Филиппа било одиннадцать часов, несколько человек, пришедших с разных сторон, прошли незаметно в улицу Берри и потихоньку проскользнули в двери одного простенького домика этой улицы.
Эта дверь вела в длинный и темный коридор, который оканчивался не лестницей в верхний этаж дома, но, наоборот, спускался вниз под землю. Когда первый из посетителей отсчитал пять ступеней, то он, был внезапно схвачен, и чей-то голос глухо спросил его:
— Куда вы идете — может быть, вы хотите украсть мое вино?
— — Любовь очень полезная вещь, — ответил этот ночной посетитель.
— Хорошо, — сказал ему на это голос.
И вслед за этим отворилась дверь, и лестница несколько осветилась.
Через несколько секунд посетитель вошел в подземную залу, которая вполне достойна коротенького описания.
Это было попросту отделение большого винного погреба, по стенам которого стояло около дюжины кресел.
Затем на опрокинутой бочке лежала доска, а посредине погреба стоял стол, на котором помещалась лампа.
Перед столом стояло кресло.
Оно служило председательским местом для главы этого общества.
Около лампы на столе лежала толстая книга, но тот, кто бы посмотрел ее, наверное, был бы не в состоянии определить, на каком языке она написана.
Человек, который встретил первого посетителя, задавал свой вопрос еще пяти человекам и получал всякий раз от каждого из них все тот же ответ; наконец, запер дверь на ключ и занял свое председательское место.
Этот человек был еще очень молод. Ему было не больше восемнадцати-двадцати лет. Впрочем, никто не мог решить этого вопроса. Он был одет, как одевались тогда все богатые и независимые молодые люди.
Несмотря на его молодость, во всей его фигуре проглядывала какая-то особенная самоуверенность и наглая насмешка над всем миром.
А его взгляд, казалось, господствовал над всеми шестью человеками, которых он впустил.
Все шесть посетителей были закутаны в длинные черные плащи.
Когда они сняли их, то председатель этого собрания оглядел каждого из них испытующим взглядом.
Первый из вошедших в залу и сидевший ближе всех к столу был человек уже пожилых лет, высокого роста, худощавый, украшенный множеством орденов и в парике. Во всей его фигуре проглядывало что-то военное.
Председатель, обратился к нему и сказал:
— Здравствуйте, майор, вы очень аккуратны. Второму из этого общества было не больше тридцати лет. Он носил длинные волосы и вообще смахивал на артиста.
— Здравствуйте, Фидиас, — сказал председатель, указывая место с левой стороны стола.
Третий был не старше самого председателя.
Он принадлежал к числу тех молодых людей с лорнеткой в глазу и с маленькими закругленными усиками, которых мы можем видеть постоянно в первом ряду кресел на всевозможных пикантных спектаклях и концертах и вообще во всех салонах среднего общества.
Но, как и у президента, у него был насмешливый и дерзкий взгляд.
— Здравствуйте, барон, — сказал опять председатель. Четвертый из этого общества совершенно отделялся от трех первых.
Это не был элегантный денди или молодой светский человек, ухаживающий за актрисами и посещающий Торгона и английское кафе, но он был просто ливрейный лакей.
Но это был не простой лакей, а слуга, доверенное лицо своего господина, человек в таком возрасте, что мог с успехом ухаживать за горничными и камеристками и подчас исполнял роль провинциальных дядюшек и деревенских нотариусов.
Поклон, с которым обратился к нему председатель, заключал в себе столько любезного и таинственного, что ясно указывал на то, как высоко его ценят.
Пятый из них был уже пожилой, старик, но старик крепкий, привычный к разным упражнениям.
Его лицо было покрыто странными следами каких-то знаков. Были ли это следы оспы, или ожога купоросом, или порохом, это невозможно было решить, это была глубокая тайна.
Он был одет так, как будто собирался ехать на бал.
И, наконец, шестой и последний из всего этого общества был самым странным существом высокого роста и почти оливкового цвета. Его короткие курчавые волосы вились, как у барана.
В среде, где он жил, его называли Шерубен де Шармер.
Когда все посетители заняли свои места, то председатель еще раз поклонился им общим поклоном и занял свое место.
— Господа, — начал тогда он, — наше общество, основанное нами под названием «Клуб червонных валетов», состоит в настоящее время из двадцати четырех членов, в большинстве случаев незнакомых один другому, что и составляет большую гарантию для управления.
Шесть членов этого общества, не видавшиеся никогда между собой, посмотрели с большим любопытством друг на друга.
— Каждый из вас, — продолжал председатель, мог познакомиться раньше с законами нашего клуба, прежде чем войти в число его членов, главным условием для которого должно быть безусловное повиновение нашему таинственному начальнику, которого знаю только я один.
Все шесть членов клуба молча поклонились.
— Итак, — продолжал председатель, сегодня вас соединило здесь приказание нашего начальника, чтоб вы могли познакомиться, так как вам предстоит работать почти всем сообща.
Мы находимся у конца одной операции, которая может принести нам баснословное богатство.
При этих словах обществом овладело особенное внимание.
В чем заключаются планы нашего начальника, я не знаю хорошенько. А мои обязанности заключаются только в том, чтобы дать вам известного рода инструкции.
— Вы, господин майор, бываете в свете?
— Да.
— И вы знакомы с маркизой Ван-Гоп?
— Да, — ответил опять майор Гарден, махнув утвердительно головой.
— У нее в среду бал, — продолжал Рокамболь.
— Слышал.
— И вас пригласят, вероятно, на него?
— Конечно.
— Ну-с, так потрудитесь представить вот этого молодого человека маркизе, — проговорил председатель, указывая на того из членов клуба, который назывался Шерубен.
Майор молча взглянул на него и поклонился. Затем Рокамболь обратился к лакею в ливрее. — Вы жили у герцога Шато-Мальи?
— Да, — ответил тот.
— И, вероятно, хорошо изучили его привычки?
— Да, я всегда старался изучать характеры своих хозяев.
— г — Отлично. Это нам пригодится. Итак, вам отказал герцог?
— Я сам сделал это по вашему требованию.
— Ну, да, я и говорю это.
— Вы отправитесь на улицу Сент-Луи к слесарю и, зайдя в его лавочку, скажете ему: «Я видел Николо» — и вслед за этим закажете ему сделать два ключа по образцу, который должен быть у вас, если вы исполните мои инструкции.
Ливрейный лакей молча вынул из кармана ключ.
— Теперь, господа, я закрываю заседание, — проговорил Рокамболь.
Все последовали его примеру и, одевшись, молча вышли из погреба.
Проводив их, Рокамболь запер дверь и вошел за перегородку комнаты, где находился уже известный нам сэр Вильямс в смиренном костюме Андреа.
— Так ли? — спросил его Рокамболь. Сэр Вильямс молча кивнул головой.
— Пойдем к тебе, — заметил он тихо.
Председатель клуба червонных валетов задул лампу и сделал несколько шагов вперед. Сэр Вильямс пошел вслед за ним.
Рокамболь подошел к двери и отворил ее.
— Идемте, — сказал он, беря сэра Вильямса за руку и увлекая его.
Он вывел его в коридор и, вместо того, чтобы идти по нему, повернул несколько вправо и поднялся по лестнице в первый этаж.
Капитан поднялся за ним наверх, который казался тоже необитаем.
Выходя из погреба, Рокамболь задул лампу, так что они шли в глубокой темноте.
Поднявшись на первый этаж, председатель клуба червонных валетов отворил дверь и ввел Андреа в роскошно меблированный кабинет, наполненный громадным количеством платья и вообще разных вещей, которые могут быть необходимы всякому молодому человеку при разных обстоятельствах.
Рокамболь вошел. Капитан последовал за ним, и когда таинственная дверь заперлась за ними, то он сейчас же убедился, что она так хорошо скрыта под большим дорожным сундуком, что никому и в голову никогда не может прийти, что за этим сундуком скрывается проход.
— Вы видите, дядя, что теперь господин виконт де Камбольх не имеет ничего общего с этим негодяем, который председательствует в клубе червонных валетов и сходит в погреб по потайной лестнице.
Говоря таким образом, Рокамболь засмеялся и отворил вторую дверь.
Тогда сэр Вильямс очутился на пороге маленькой спальни, убранной с таким кокетством, что она могла бы составить собой идеал какой-нибудь аристократки или артистки.
В камине горел заманчивый огонек.
— Капитан, — проговорил Рокамболь, подвигая сэру Вильямсу удобное и большое кресло. — Нам будет здесь, у огня, гораздо лучше, чем в гостиной. Я стараюсь удаляться от своего человека. Эта каналья из честнейших людей, а потому я и постараюсь при первой возможности отделаться от него.
— Это от тебя вполне зависит, сын мой, — ответил баронет с чисто отеческой нежностью.
Рокамболь прошел через свою гостиную и, выйдя в переднюю, где дремал его лакей, разбудил его и сказал:
— Жак, перенеси этот стол в мою спальню, я буду ужинать с дядей около камина.
Дядей Рокамболь называл сэра Вильямса.
Лакей поторопился немедленно исполнить приказание своего господина.
Когда все было готово, Рокамболь отпустил лакея, сказав ему:
— Ты можешь идти спать. Лакей поклонился и вышел.
Рокамболь запер за ним дверь, опустил гардины и сел на свое место.
— Мы теперь, дядя, одни, — сказал он, — и можем поговорить.
— И мы поговорим, мой сынок, так как мне нужно дать тебе много инструкций. Но раньше всего — где помещены твои финансы?
— Мои или клуба?
— Черт побери! Конечно, твои.
Увы! — заметил печально Рокамболь, — они находятся в самом грустном виде. Я проиграл вчера сто луидоров. Вы мне посоветовали.
— Отлично, очень хорошо. Необходимо уметь проигрывать. Это, выходит, сеять немного, а собирать обильно.
— У меня на конюшне три лошади, — продолжал Рокамболь, — лакей, грум. Титина тоже чего-нибудь да стоит.
— Ты бросишь ее. Титина чересчур вульгарная женщина. Я тебе найду получше ее.
— Все это, — продолжает Рокамболь, — при разумном ведении дела составляет бюджет в сорок тысяч ливров годового дохода.
— Как!? — вскрикнул баронет. — Ты тратишь такую сумму!?
— Пока нет еще, но вы бы могли, дядя, прибавить и еще кое-что.
— Хорошо, если ты будешь дельно работать.
— Черт побери! Мне кажется, что я недурно веду дела.
— Гм! Относительно…
И сэр Вильямс улыбнулся самым добродушным образом.
— И если бы вы давали одним тысячным билетом более…
— В год или в месяц?
— В месяц, дядюшка.
— Мой сын, — заметил серьезно баронет, — бог свидетель, что я не имею привычки жалеть для дела каких-нибудь пустяков вроде свечных огарков.
— О, я это хорошо знаю, — ответил Рокамболь.
— Но, однако, я ожидаю того, что у нас называется коммерцией.
— Это верно, дядя.
— Это мое правило. Впрочем, если ты желаешь тысячной прибавки, то я не вижу причины отказать тебе в ней.
— Вы знаете, дядя, что я не сплю за работой.
— Дело в том, — проговорил сэр Вильямс, — что теперешнее дело стоит того, чтобы о нем подумать.
— Я вполне уверен в этом, дядя, так как вы мне сказали, что дело стоит кой-чего.
— Оно колоссально… баснословно, — ответил холодно баронет.
— Можно узнать, в чем оно заключается?
— Конечно, так как я вполне доверяю тебе.
— Ваше доверие хорошо помещено, — заметил тихо Рокамболь, — я уже больше не дурак, чтобы изменять вам.
— Ясно, — прервал его хладнокровно сэр Вильямс, — что между подобными нам личностями преданность, благодарность и подобные слова — мыльные пузыри. Между мной и тобой заключаются выгоды. Истинная дружба не имеет других законов.
— Вы, верно, говорите о золоте, дядя.
— Если ты найдешь кого-нибудь, кто покажется тебе более энергичен и более выгоден для тебя, то ты не останешься моим.
— Я никогда не был подлецом, — ответил Рокамболь, наливая баронету в стакан вина.
— Но так как ты не найдешь человека лучше меня, то я и не стесняюсь открыться и доверить тебе часть моих планов.
— Посмотрим их.
— Во-первых, — спросил сэр Вильямс, — как ты находишь мою комедию, которую я разыграл, чтобы вернуться в семейство моего брата?
— О, великолепно! — ответил Рокамболь с восторгом. — Ваша бесчувственность на большой дороге была так хорошо разыграна, что если бы я не был почтальоном, то вас бы, наверное, раздавили. Сцена встречи, раскаяние, угрызения совести и ваша жизнь — все это стоит вне всякой похвалы, дядя.
— Не правда ли?
— Только, — возразил Рокамболь, — я не понимаю одного: что вам за охота продолжать так долго играть эту роль Мне кажется, что это просто невыносимо.
— Что делать. А необходимо, чтобы я постепенно приготовил мою маленькую месть. Они все теперь в моих руках.
И баронет счел по пальцам.
— Во-первых, Арман — хозяину честь.
— Вы знаете, — заметил Рокамболь, — что у меня для него приготовлен ловкий удар ножа.
— Погоди еще. Черт побери, как ты торопишься! Жанна еще не любит меня, а нужно, чтобы она полюбила. Да и ребенок наследовал бы ему.
И адская улыбка, которая появилась в это время на губах баронета, оледенила душу Армана де Кергаца.
— За ним, — продолжал сэр Вильямс, — следует mademoiselle Баккара. О, эта, в тот день, когда она будет в моих руках, горько пожалеет, что ушла от доктора Бланш.
— Однако она очень мила, — заметил Рокамболь, — но она дурно окончила. Если бы она вела себя как следует, ей предстояло бы прелестное будущее. Женщина, подобная ей и в ваших руках, дядюшка, проложила бы себе славную дорогу.
— В моих руках есть одна особа, подобная ей.
— Ого! Увижу я ее?
— Я тебя познакомлю с ней, если ты будешь умен, — возразил баронет отеческим тоном, как бы обещая своему сыну какую-нибудь игрушку.
— Честное слово, дядюшка! — вскричал Рокамболь, растроганный до глубины души подобным вниманием к его особе, — если бы чувствительность была сродни мужчинам, то я бы расцеловал ваши руки. Вы просто сливки всех дядюшек.
— Ладно, — ответил, улыбаясь, сэр Вильямс. — Но все-таки давай продолжать наш счет: после Баккара я, конечно, не позабуду нашего друга Фернана Роше. Этот господин не желал побывать невинным на галерах, так его пошлют туда за преступление. Он очень богат, чтобы украсть, ну так мы сделаем из него убийцу. Ты знаешь, любовь очень полезная вещь.
— A mademoiselle Эрмина? — полюбопытствовал Рокамболь.
— Мой милый, — проговорил баронет с убийственным спокойствием, — если мне отказывает женщина, которую я хотел сделать своей, то я сумею раздавить эту женщину так, чтобы она погрязла и потопила с собой в своем позоре свое счастье, спокойствие, дорогое имя.
— Трое, — сосчитал Рокамболь.
— Затем, — продолжал баронет, — мы, конечно, устроим что-нибудь и для этого честного Леона Роллана — мерзавца, из-за которого у меня убили Коляра.
— А Вишня? — спросил еще раз негодяй.
— Между нами говоря, — ответил ему сэр Вильямс, — я не хочу делать вреда Вишне. Только эта старая каналья Бопрео, к которому я еще питаю маленькую слабость, влюблен в нее, как и в первые дни их встречи, и я…
— Все ли это?
— Да… Кажется…
— Но Жанна?
— О, эта, — сказал сэр Вильямс, — я ее ненавижу, но я любил ее. — Это слово в устах ужасного начальника клуба червонных валетов было равносильно смертному приговору для графа Армана де Кергаца.
— Дядя, — проговорил Рокамболь, — а можно узнать, что вы желаете предпринять в отношении всех этих Особ?
— Нет, — ответил решительно баронет, — неужели ты не знаешь, мой сын, что человек, который хочет отомстить за себя, должен скрывать от других план своей мести.
— Итак, вы будете продолжать носить по ночам власяницу?
— Конечно.
— И спать зимой в нетопленой комнате?
— Да.
— — И работать по двенадцать часов в день, занимаясь перепиской?
— Нет, так как мой любезнейший братец дал мне теперь, другое занятие.
— Уж не сделал ли он вас своим управляющим? — спросил насмешливо Рокамболь.
— Лучше этого, мой друг: он назначил меня начальником своей полиции.
Рокамболь, подносивший в это время ко рту стакан с вином, откинулся назад и разразился гомерическим смехом.
— Невозможно! — вскричал он.
— Да, мой сын, — продолжал баронет, между тем как в его глазах просвечивал адский огонь. — Вот до чего дошел этот человек — у него есть своя полиция. Ты знаешь, мой милый, какая это полиция. Это просто сборище глухих и слепых. Эта полиция могла узнать только то, что уже успело обежать весь свет, то есть то, что есть клуб червонных валетов.
— Боже! — вскрикнул Рокамболь, подскакивая на своем месте, — что вы наделали, дядя!
— Отличную штуку: я сделал громоотвод. Представь только себе то, что как бы ни была худа эта полиция, но ведь она могла когда-нибудь наткнуться на какое-нибудь дело нашего общества.
— Это верно, — заметил Рокамболь.
— Итак, — продолжал сэр Вильямс, — самое дельное — парализовать действия этой полиции и направлять ее. Я признаю этот способ и одобряю его. Я поместил маленький документ куда следует. Этот документ говорит о клубе червонных валетов, об их обществе и целях. Но подробности были скрыты. Тогда-то граф поторопился вверить мне новую великую обязанность: открыть начальника этого общества.
— Ну, так что же вы теперь будете делать? — спросил председатель клуба червонных валетов.
— Я открою этих бандитов.
— У! — прошептал пораженный Рокамболь.
— То есть ты снарядишь четырех или пять человек, которым мы сообщим только одни пустяки и которым дадим вообще ничего не значащие поручения, и таким образом, отдав их в руки полиции, мы доставим возможность удовлетвориться вполне правосудию и вместе с тем спасем все наше общество. Ну, что ты на это можешь сказать?
— Дядя, — пробормотал Рокамболь, находясь в каком-то немом восторге, — вы просто великий человек — гений.
— Необходимо же быть хоть чем-нибудь на этом свете, — ответил смиренно сэр Вильямс.
— Итак, — возразил Рокамболь, — все это великолепно, но если вы сохраняете в тайне вашу месть, то не должен ли я, по крайней мере, знать кое-что и о том предприятии, которое вы называете гигантским и для которого вы приказали мне собрать тех шестерых членов нашего общества, которых вы видели сегодня вечером.
Осторожный человек должен всегда сохранять свое последнее слово до самого конца.
Баронет отодвинул стол, закурил сигару, откинулся в своем кресле, вздохнул несколько раз и медленно сказал:
— Ты знаешь уже, что богатый голландец маркиз Ван-Гоп проводит зимы в Париже. Он получил около шестисот ливров годового дохода, но все это ничто в сравнении с тем. что он мог бы иметь, если бы он не женился.
— О, — заметил Рокамболь, — вот это так странно.
— Это вот следствие чего. У маркиза Ван-Гопа был дядя. Этот дядя покинул родину без гроша и, отправившись в Индию, поступил там на службу компании и вскоре приобрел баснословное состояние. После своей смерти он оставил двадцать миллионов своей единственной дочери, прижитой им с одной индианкой, эта дочь была помещена в один из английских институтов.
Ну, — прервал Рокамболь, — это начинает пахнуть романтическим.
— Роман есть история жизни, мой сын, — возразил ему серьезно баронет. — Но я продолжаю. Десять лет тому назад маркиз отправился в Индию, чтобы повидаться со своим дядей, там он влюбился в свою кузину, Кузина не замедлила сделать то же и категорически объявила своему отцу, что она не будет ничьей женою, кроме него.
Но, на беду, маркиз, по обыкновению всех богатых голландцев, вздумал предпринять путешествие. Он начал с Антильских островов, побывал в испанской гавани, где и влюбился тотчас же в молоденькую креолку по имени Пепа Альварес. Маркиз был молод и легкомыслен, и вместо того, чтобы жениться на своей кузине, он вступил в брак с сеньоритой Пепой Альварес.
— Глупец, — пробормотал Рокамболь, — разве можно обращаться так с двадцатью миллионами.
— Положим. Я продолжаю. Но маркиз не воображал, какой вулкан страсти он зажег в сердце молодой индианки. Она полюбила его. Вот уже восемь лет, как маркиз женат, и уже пять лет, как индианка только и мечтает о том, как бы ей отомстить.
— Следовательно, она ненавидит маркиза?
— Напротив. Она обожает его больше, чем когда-нибудь.
— Боже! — заметил простодушно Рокамболь. — А между тем нет ничего легче, как избавиться от соперницы, когда человек родился в Индии и владеет притом двадцатью миллионами.
Сэр Вильямс пожал плечами.
— Ты еще молод, — заметил он с презрением. Рокамболь внимательно посмотрел на него.
— Черт побери! — заметил он. — Мне кажется, что есть более пятидесяти способов сделать человека вдовцом. Если бы эта индианка дала мне сто тысяч франков…
— Она обещала мне пять миллионов, — ответил холодно баронет.
Рокамболь вскрикнул от удивления.
— И маркиза жива еще? — спросил он.
— Да, — ответил баронет.
— В таком случае она обещала вам их только час тому назад.
— Нет, уже целый год.
— И вы…. ждали?
— Мой сын, — прервал его сэр Вильямс, — наш разговор доказывает мне…
— Что?
— То, что ты недурной исполнитель, но очень плохой сообразитель.
— Но?.. — спросил Рокамболь, кусая себе губы.
— Неужели ты предполагаешь, — начал внушительно сэр Вильямс, — что если какая-нибудь женщина любит мужчину, который не любит ее, а любит, наоборот, другую женщину, то достаточно убить эту женщину, чтобы он полюбил ту?
— Вы правы, дядя.
— Но пойми же, молодой повеса, что маркиз любит свою жену и что если бы его жена умерла, то он был бы способен убить себя. И тогда индианка потеряла бы все.
— Я понимаю, наконец, дядя.
— На самом же деле надо устроить дело так, чтобы маркиз не любил своей жены, когда она умрет, и вместе с тем не любил бы и другой женщины, кроме индианки.
— Черт побери!
— Так как индианка поняла это очень хорошо, то ей и не оставалось больше ничего делать, как обратиться ко мне и предложить мне пять миллионов.
.. — Где вы ее встретили? — спросил Рокамболь, заинтересованный рассказом баронета.
— В Нью-Йорке в прошлом году; о, это целая история, которую я тебе и расскажу.
— Послушаем, — пробормотал Рокамболь. Баронет закурил вторую сигару и продолжал:
— Это было за несколько дней до нашего отъезда из Нью-Йорка. Вообще, надо сказать, нам очень не посчастливилось в Америке, где наш баланс то поднимался, то опускался, так что я уехал в Европу всего со ста тысячами франков — как видишь, очень незавидной суммой, если принять во внимание наше трехлетнее пребывание в Соединенных Штатах.
Однажды вечером мимо меня проехала карета, запряженная четырьмя лошадьми. В этой карете сидела женщина лет двадцати пяти, но с такой странной физиономией, что я ее никогда не забуду. Эта женщина и я обменялись взглядами. Карета остановилась.
— Кого вы ищете? — спросил я ее.
— Твердого человека, — ответила она.
— Вы страдаете, верно, от любви, и вы подобны теперь игрушке, у которой отняли, ее тигра?
— Да, — ответила она. — Я ненавижу насмерть.
— Мщение стоит дорого.
— — У меня двадцать миллионов, — ответила она холодно.
Я не нашел нужным расспрашивать больше и поместился около нее.
Она сделала знак, и наш экипаж проворно поехал и остановился вскоре за городом около небольшой виллы, находящейся в прелестном саду.
Я сошел первым и помог ей сойти.
Она посадила меня на диван и рассказала историю, которую ты уже знаешь.
— Я вас не знаю, — сказала она, — я не знаю, откуда вы, но я прочла в ваших глазах, что вы тот, кого я искала для моей мести.
— И вы не ошиблись, — ответил я. — Но что вы хотите сделать?
— Я люблю своего кузена и хочу быть его женой.
— Для этого нужно, — заметил я, — чтобы маркиза умерла.
— . Я это знаю, и нет ничего легче, как сделать это. У меня есть рабы, которые по первому моему слову закололи бы мою соперницу. Но он будет любить ее и мертвой. Я не хочу этого.
— Что вы дадите тому, кто уничтожит все препятствия и заставит вашего кузена полюбить вас?
— Все, что он захочет.
— В таком случае, — сказал я, — в тот день, когда вы сделаетесь маркизой Ван-Гоп, вы мне дадите пять миллионов.
— И она умрет?
— Да.
— Умрет и будет забыта?
— Умрет и будет проклинаема тем, кто ее обожал. Она пристально посмотрела на меня.
— Вы говорите, — промолвила она медленно, — что она умрет насильственной смертью?
— Да.
— От чьей же руки?
— От руки ее собственного мужа. Индианка радостно вскрикнула.
— О, — проговорила она, — разве это возможно?
— В Париже все возможно, когда я там.
— Но наконец…
— А! — сказал я. — Вы хотите узнать? Это бесполезно. Для вас довольно того, что через год маркиза будет убита и проклята своим мужем и. что через два месяца после этого вы выйдете замуж за вашего кузена, который и проведет остальное время своей жизни у ваших ног
Она молча встала и, подойдя к рабочему столу, отворила его.
— Вот вам и задаток, — заметила она, подавая мне листочек бумаги; я взглянул на него и прочел:
«Уплатить подателю сего пятьсот тысяч ливров. Моему банкиру г. Маршону в Лондоне.
Дай Натха Ван-Гоп»
Индианка понимала дело. Можно было безбоязненно начать свои услуги.
После этого она написала еще чек. Этот был написан в виде векселя.
«По предъявлении я уплачу подателю пять миллионов. Дай Натха, маркиза Ван-Гоп»
— Вы поставите число, — сказала она, — в день моей свадьбы, так как это обязательство будет действительно только с того дня.
— Сударыня, — сказал я, — я уезжаю завтра в Париж, где маркиз Ван-Гоп обыкновенно проводит зимы. Не думайте и не занимайтесь мной и будьте уверены, что я сдержу свои обещания. Если вы получите письмо из Буживаля, без подписи, в котором вас будут просить приехать, то не медлите.
Я простился с индианкой, и через два дня после этого мы были уже в открытом море.
— И… — полюбопытствовал Рокамболь, — виделись ли вы снова с Дай Натха, дядя?
— Вчера, — ответил баронет.
— Она в Париже?
— Два дня, она дожидается.
И при этих словах на губах сэра Вильямса показалась адская улыбка.
Рокамболь понял, что маркиза Ван-Гоп осуждена на смерть за пять миллионов пятьсот тысяч ливров.
Баронет пил кофе маленькими глотками, закуривая уже третью сигару.
— Дядя, — спросил Рокамболь, — можно спросить тебя еще об одном?
— Я сказал тебе все, что мог.
— Относительно маркизы: я понимаю ту ужасную драму, которую вы ей готовите. Но что это за госпожа Маласси?
— Это, — ответил баронет, — один из эпизодов этой ужасной драмы, как ты говорил. По виду госпожа Маласси не имеет ничего общего с маркизой Ван-Гоп, в сущности, — эти две дамы идут рука об руку.
— Как!? — вскрикнул Рокамболь.
— Маркиз Ван-Гоп связан с герцогом де Шато-Мальи.
— Он его банкир, кажется?
— Во-первых. Затем еще кое-почему.
— Но мадам Маласси любовница герцога.
— Я это знаю.
— Герцог женится на ней. Если ему это только дозволят сделать. И таким образом, он лишит наследства своего племянника.
— Вас, верно, интересует его племянник?
— Нет, но он заплатит пятьсот тысяч франков, если его дядя умрет от удара.
— Пятьсот тысяч франков не пять миллионов. Индианка гораздо великодушнее.
— Как смотреть на вещи. Но у меня еще много оснований, чтобы вести эти два дела одновременно.
— А! — вырвалось у Рокамболя, который был очень заинтересован делом.
— Во-первых, — продолжал сэр Вильямс, — маркиз Ван-Гоп и его жена положительно не знают, в чем заключаются требования госпожи Маласси, и знают только то, что герцог влюблен в нее и что он имеет намерение жениться на ней. Маркиза любит Маласси как свою родную сестру и считает ее самой честной женщиной и желает от всего сердца видеть вдову женой герцога.
Но маркиз имеет больше оснований.
Маркиз любит свою жену и ревнует ее тень.
Племянник герцога был представлен к нему в дом два года назад и вздумал ухаживать за маркизой, через что и сделался смертельным врагом маркиза.
Маркиз Ван-Гоп, искренний друг старого герцога, и советовал ему жениться на госпоже Маласси.
— Это все? — спросил холодно Рокамболь. — До сих пор я, по правде сказать, не вижу еще основательных доводов вести и соединять эти два дела вместе.
— Это, пожалуй, верно. Но настоящая причина моих планов выясняется двумя словами: «Две женщины падают гораздо скорее, чем одна».
В тот день, когда Маласси полюбит, а она в таких годах, когда женщины не могут любить скрытно, она найдет нужным открыть о своей любви маркизе, которая, в свою очередь, будет так поражена этим, что откроется тоже госпоже Маласси.
— Все это очень верно, дядя, но…
— Но, — повторил баронет, наморщив бровь.
— Есть еще другая вещь.
— Может быть, только это последнее слово моего дела, и ты больше ничего не узнаешь.
И, сказав это, сэр Вильямс хладнокровно встал.
— После этого, — заметил Рокамболь, — имея в виду, что вы воплощенная мудрость, мне остается только просить вас извинить мне мою нескромность.
— Прощаю тебя, сын мой.
— А я прошу об одном слове. О пустяках… о цифрах.
— А ты хочешь знать о деньгах?
— Совершенно верно.
— Что ты хочешь знать?
— Дело в том, — начал негодяй, — что вы меня сделали вашим лейтенантом, и я управляю и даю после вас инструкции всем членам клуба червонных валетов.
Итак, было условлено, что половина всего поступает в вашу пользу, четверть мне и четверть членам клуба.
— То, что сказано, то уже сказано, мой сын.
— Будет ли то же самое и в деле Ван-Гоп — Маласси?
— Почти. То есть ты получишь миллион и миллион на остальных. Постой, знаешь, если хочешь, то мы не дадим ничего членам клуба.
— Идет. Но ведь это составляет только два миллиона?
— Потому что три миллиона я оставляю себе.
И баронет произнес эти слова таким тоном, что он не допускал противоречия.
Рокамболь молча опустил голову.
— Мой милый друг! — добавил баронет, — я рассчитываю через год жениться на вдове Армана де Кергаца и поднести ей достойную свадебную корзину.
Сказав эти слова, баронет застегнул наглухо свой сюртук.
— Позвони, — сказал он, — и вели отвезти меня. Когда Рокамболь исполнил это приказание, сэр Вильямс распорядился, чтобы его отвезли домой.
Доехав до предместья Сент-Оноре, он отпустил кучера и дал ему шесть франков на чай, а сам отправился пешком по направлению к улице Валуа.
Здесь он позвонил у одного дома и, когда привратник отворил ему дверь, вошел в него и, поднявшись по лестнице до пятого этажа, постучал в маленькую дверь.
— Кто там? — спросил чей-то женский голосок.
— Тот, кого вы ждете, — ответил сэр Вильямс.
И при этом он подумал: «Положительно будущая соперница Баккара живет немного высоко. Но она находится теперь накануне перехода из своей мансарды на подушки коляски. Так-то все идет в этом свете».
Дверь отворилась, и сэр Вильямс очутился лицом к лицу с одной из прелестнейших нимф.
Комната, куда только что вошел баронет, служила помещением пороку.
А перед ним стояла молоденькая девушка замечательной красоты. Ей было не больше восемнадцати лет. Ее звали Женни, а история ее жизни была очень обыкновенна и проста.
Шестнадцати лет она вышла из пансиона и осталась круглой сиротой, что и вынудило ее выйти замуж за своего опекуна, который отобрал ее состояние и вручил ей вместо него свою руку и старость.
Подобная жизнь не могла быть приятна молодой женщине, которая только что начинала жить.
Она долго не раздумывала и бежала от мужа.
Но нужно было же жить.
Это заставило Женни попробовать сначала счастье на мелких чиновниках и постепенно подниматься все выше и выше.
Ей повезло.
Женни была молода, грациозна, красива и настолько ловка, что через несколько времени ее уже начали замечать в свете, результатом чего было то, что один очень красивый молодой человек нанял ей прехорошенький отель в улице Лаффит и отдал в ее распоряжение грума и коляску.
Но, увы, счастье ее продолжалось очень недолго.
Ее обожатель поссорился с одним господином, дрался на дуэли и был убит.
И с этого дня до самой встречи с сэром Вильямсом она влачила довольно незамечательную жизнь.
Она была одной из тех женщин, про которых обыкновенно говорят: «У нее есть все, чтобы быть замеченной, но… ей нет удачи». При таких обстоятельствах она встретилась с сэром Вильямсом, который искал женщину, необходимую ему для исполнения его адских предначертаний.
В день известного нам сбора членов клуба червонных валетов, утром, Женни получила следующую записку:
«Ждите сегодня ночью от двух до трех часов; может быть, вы получите состояние от человека, который встретил вас вчера.
Баронет».
И, как мы видим, баронет был точен и аккуратен в своих словах.
Сэр Вильямс извинился перед молодой женщиной, что он обеспокоил ее в столь поздний час, и, усевшись в кресло перед камином, начал внимательно рассматривать молодую девушку.
— Что бы ты сказала, моя крошка, — начал сэр Вильямс насмешливым тоном, — если бы я предложил тебе хорошенький отель, лошадей и грума?
У молодой женщины закружилась голова от этих слов.
— Вы мне даете это?! — вскричала она.
— Я еще не сказал этого, — ответил сэр Вильямс, я вообще деловой человек и не делаю ничего даром.
Но что же вы требуете от меня? — заметила живо Женни. — Вы, может быть, влюблены…
Она произнесла эти последние слова с глубокой иронией.
Сэр Вильямс невольно улыбнулся, и эта улыбка так осветила его лицо, что сразу выказала всю его адскую красоту.
О, э, — проговорил он, — ты меня плохо разглядела, моя милочка, иначе бы ты не могла сказать таких слов.
— Извините, — прошептала Женни, — но вы так плохо одеты, что вам можно дать около пятидесяти лет, а может быть, вам всего каких-нибудь тридцать.
— Двадцать девять, — поправил спокойно баронет. — Но дело идет не обо мне, моя крошка, так как, если бы я захотел, ты бы полюбила меня только из-за меня.
— Без отеля?
— Да, без отеля.
Тон сэра Вильямса был так самоуверен и насмешлив, что Женни невольно вздрогнула.
— После этого, — прошептала она, — вы, может быть, человек очень могущественный. Кто знает?
— Я говорил тебе об отеле, лошадях и груме, продолжал сэр Вильямс.
Глаза молодой женщины сверкнули особенным блеском.
— Твоя прислуга состояла бы из горничной, кучера, повара и грума.
Женни боялась проронить хотя бы слово из его речи.
— Ах, да, я забыл, — добавил сэр Вильямс, — конечно, все твои расходы были бы уплачены и ты получала бы тысячу экю ежемесячно на булавки.
— Вы хотите, чтобы я сошла с ума! — вскричала опять молодая девушка.
— Итак, моя милая, как видишь, — проговорил важно сэр Вильямс, — я очень рассчитываю на твои услуги, если делаю подобные предложения.
— Значит, вы надеетесь получить обратно свои затраты? — спросила она.
— Конечно.
— Сколько же вы надеетесь взять через меня?
— Двенадцать миллионов.
— Двенадцать миллионов, — прошептала с удивлением молодая девушка, — если бы мне попался человек, имеющий такие громадные деньги…
— Я рассчитываю дать тебе его.
У куртизанки опять закружилась голова.
— Этот человек, — продолжал сэр Вильямс, — женат. Он любит безумно свою жену.
— Его заставят забыть свою страсть, — проговорила холодно Женни.
Я вручаю тебе его, — добавил баронет, придав тону своего голоса ужасное значение.
— И вам возвратят его в том виде, в каком вы того хотите.
— Я тебе даю на это три месяца сроку. Постарайся в это время развратить его и возврати мне его идиотом. Мне больше ничего не нужно.
— А двенадцать миллионов?
— А это другое дело, мы поговорим об этом в следующий раз. Я не тем теперь занят.
— Где вы мне представите голубка?
— Я не знаю сейчас. Мы это увидим еще.
— Можно узнать его имя?
— Конечно. Его зовут Фернан Роше, — ответил баронет и встал. — Ну, прощайте. До утра.
— Спокойной ночи, папа, — проговорила Женни, дрожа всем телом.
Сэр Вильямс сделал несколько шагов к двери и приостановился.
— Кстати, — сказал он, — у тебя нет другого названия, кроме Женни? Оно чересчур простонародно и вообще ничего не выражает.
— Так найдите мне другое имя.
— У тебя очень хорошенькие глазки, — проговорил баронет, — и очень похожи на бирюзу, а потому я тебя назову Бирюзой. Это будет очень мило и оригинально.
— Отлично! — вскрикнула Женни.
— Прощай же, Бирюза, — сказал сэр Вильямс. — До свидания.
И баронет вышел от молодой женщины и направился прямо в отель графа де Кергаца, куда он пришел уже на рассвете.
В то время, когда сэр Вильямс проходил двором отеля, он не мог не заметить света в одном из его окон.
— Постой, — прошептал он, — этот бедный Арман все работает. Вот еще представитель филантропии.
И вместо того, чтобы прямо подняться по лестнице в свою комнату, баронет принял на себя смиренный и убогий вид, с которым он всегда появлялся перед своим братом, и постучался в дверь его комнаты.
— Войдите! — крикнул удивленный граф. Он провел всю ночь в работе.
— Как, дорогой Андреа, — вскричал Арман, увидев перед собой баронета, — вы еще не ложились?
— Я только что вернулся, брат.
— Вы вернулись?
— Да, я провел эту ночь в Париже. Так как вы сделали меня начальником вашей полиции, — проговорил он, улыбаясь, — то ведь нужно же мне и выполнять свои обязанности.
— Уже?
— Да. Я напал уже на след, и червонные валеты, в моих руках.
— Как! — вскричал опять граф, — вы уже имеете доказательства?
— Но они еще так слабы, брат, что я ничего не скажу вам покуда.
И он вышел, опустив голову.
— Бедный брат, — прошептал Арман де Кергац, — какое глубокое раскаяние.
Войдя в свою комнату, сэр Вильямс запер за собой дверь, усевшись в кресло, вынул из своего письменного стола толстую книгу.
На заглавном листе ее красовалась надпись: «Журнал моей второй жизни».
Раскаявшийся Андреа писал ежедневно свой дневник.
— Да, это, право, великолепная выдумка с моей стороны, — шептал он, улыбаясь своей адской сатанинской улыбкой, — я оставлю когда-нибудь нарочно эту книгу на столе, братец мой, вероятно, заметит ее и прочтет этот, например, кусочек.
И баронет раскрыл одну страницу и прочел:
«3 декабря.
О, как я страдал сегодня! Как Жанна была хороша. Жанна, которую я люблю так безумно…» и так далее, и так далее.
— А право, когда он прочтет эти строки, то будет готов убить себя, чтобы только доставить возможность своему братцу жениться на его вдове.
И сэр Вильямс, забыв об этом, задумался о своей первой жертве — Фернане Роше.
На углу улицы Сен-Жермен, при пересечении с улицей Сены, существовал во времена нашего рассказа старый дом особенной постройки, принадлежавший долгое время какому-то провинциальному семейству и проданный впоследствии с аукционного торга.
Он был долго необитаем и, вероятно, так бы и развалился, если бы в один день его не наняла госпожа Шармэ.
Хотя в Париже вообще не принято заниматься кем бы то ни было, но переезд госпожи Шармэ в этот дом вызвал в улице Бюсси известного рода волнение.
Госпоже Шармэ было еще не больше двадцати шести лет, но она отличалась еще замечательной красотой.
Она обыкновенно вставала очень рано и, выходя тотчас же из дому, возвращалась к себе только к двум часам. После этого времени ее посещали множество важных особ, духовных лиц и знатных дам.
Соседи ее не могли не узнать историю ее жизни.
А госпожа Шармэ была не кто иная, как бывшая Баккара.
Как мы помним из первой части нашего рассказа, она поступила в день свадьбы Фернана Роше послушницей в монастырь, где и пробыла около восемнадцати месяцев.
Однажды утром она получила следующую записку:
«Я дрался сегодня утром на дуэли в Медонском лесу и ранен пулей в грудь. Доктор А., которого вы знаете, сообщил, что мне остается прожить всего несколько часов. Не приедете ли вы пожать мне в последний раз руку?»
Письмо это было подписано бароном д’О.
Баккара поспешила на улицу Нев-Матурен и нашла барона уже умирающим.
— Дитя мое, — сказал он, когда молодая женщина опустилась перед ним на колени, — ты была честная и верная девушка; моя любовь довела тебя до порока и моя же любовь даст тебе возможность исправить мою ошибку против тебя и сделать хоть немного добра.
Умирающий вынул из-под своей подушки запечатанный конверт и передал его молодой женщине.
— Вот, — сказал он, — мое завещание. Я последний в своем семействе и роде, у меня нет никого, кроме дальних родственников, которые даже не носят моей фамилии и гораздо богаче меня. Я оставляю и завещаю тебе все свое состояние, чтобы ты могла быть полезной добру.
И при этом барон поцеловал прелестную руку Баккара.
Раскаявшаяся грешница не могла отказаться от такого состояния, при посредстве которого она могла сделать много добра, и тогда-то сестра Луиза оставила монастырь и сделалась госпожой Шармэ.
И с этой минуты она и поселилась на улице Бюсси, в этом мрачном, уединенном доме, о котором мы только что говорили.
Однажды вечером, то есть через два дня после свидания сэра Вильямса с Жённи, в среду, в тот день, когда, как мы знаем, у маркизы Ван-Гон должен был быть бал, раздался звонок: он невольно заставил вздрогнуть госпожу Шармэ, которая занималась в то время надписью какого-то адреса на письме.
Было около пяти часов.
Госпожа Шармэ вышла из своего кабинета в приемную, где лакей доложил ей, что приехала прелестная и добродетельная маркиза Ван-Гоп.
Но нам нужно сказать здесь несколько слов.
Маркиза делала много добра и раздавала бедным порядочные суммы денег.
Она много слышала о благотворительности и добрых делах госпожи Шармэ и вспомнила о ней в этот день по следующему обстоятельству.
Одна молодая девушка, жившая всего в нескольких шагах от маркизы, обратилась к ней е письмом и просила оказать ей какую-нибудь помощь, так как обстоятельства довели ее до того, что ей предстоял выбор между дорогой порока и смертью.
Госпожа Ван-Гоп тотчас же подумала о Шармэ.
Она поехала к ней просить содействия в этом деле и захватила с собой письмо бедной просительницы.
Через час после этого она вернулась в свой отель, где был назначен большой бал и где ей должны были представить Шерубена.
Через несколько часов после посещения маркизой Ван-Гоп госпожи Шармэ у одного из домов улицы Шоссе д’Антен остановился молодой человек и, войдя в него, позвонил в дверь квартиры № 45, где жил майор Гарде н.
— Как прикажете доложить о вас? — спросил его лакей, отворивший ему дверь.
— Шерубен, — проговорил вошедший, следуя за лакеем.
Это был тот член клуба червонных валетов, замечательная красота которого дала ему всеобщее название херувима.
Шерубен прошел через маленькую гостиную и приемную и вошел в кабинет майора, который полулежал в кресле.
Майор был человек лет пятидесяти, высок ростом и имел вполне воинственный вид и грудь, украшенную множеством орденов.
Он был очень странный человек, послуживший на своем веку в Пруссии, Испании и Португалии.
Он жил в Париже уже три года и проживал ежегодно около тридцати тысяч франков.
Был ли майор богат или беден? Этого никто не знал.
Но он жил очень весело и ни в чем не стеснял себя, а большего и требовать от него никто не мог.
Услышав доклад о вошедшем, майор полуобернулся и протянул ему руку.
— Здравствуйте, — тихо проговорил он, — вы аккуратны, а точность уже есть половина успехов. Садитесь-ка, у нас еще есть время выкурить сигару.
И при этом он посмотрел на часы.
— У маркизы соберутся все только около полуночи, а мы приедем в половине одиннадцатого, она будет еще почти одна, и это и будет лучшее время для того, чтобы представить вас.
Шерубен сел в кресло, которое майор подвинул к нему.
— Кстати, — спросил опять хозяин, — как вас зовут, мой уважаемый друг, так как, вероятно, Шерубен только ваше прозвище?
— Меня зовут Оскар де Верни, — ответил молодой человек.
— Вы служили?
— Нет, майор.
— Отлично. Это я вас спрашиваю для того, чтобы не сбиться. У вас такое лицо, которое как нельзя лучше удовлетворяет своей цели, когда нужно вскружить голову какой-нибудь женщине. Шерубен поклонился.
— Но, — продолжал майор, — для любви фигура не единственный ручатель успеха. Даже самому красивому человеку приходится преодолеть и побороться кое с чем в присутствии известных особ, а маркиза…
— Совершенно справедливо, — перебил его молодой человек, — но не беспокойтесь, я хорошо изучил свое ремесло.
Этот ответ, сделанный довольно сухим тоном, заставил майора прикусить язык и удовольствоваться легким наклонением головы.
— Кстати, — заметил опять Шерубен, — вы позволите, майор, задать вам один вопрос?
— Сделайте одолжение.
— Что вы думаете относительно нашего общества?
— Гм! Я думаю хорошо.
— Это не ответ.
— Что же вы хотите знать?
— Очень простую вещь: чем мы рискуем во всем этом деле? Так как, наконец, я должен сознаться вам, что я действую впотьмах.
— Извините меня, — ответил майор, — но я вас буду просить, господин Шерубен, объясниться более ясно.
— Хорошо, — проговорил молодой человек, — скажите, как[вы попали в наше общество?
— Как и вы. При посредстве господина Камбольха.
— И вы не знаете начальника?
— Нет, — ответил майор самым искренним тоном.
— И вы не находите, что мы поступаем чересчур легкомысленно?
— В чем, позвольте узнать?
— В том, что мы повинуемся невидимому могуществу.
— Нисколько! Если оно исполняет свои условия так хорошо, как оно исполняло их до сих пор.
— Но ведь мы играем в большую игру.
Я не нахожу. Наше ремесло не очень опасно, так как самая строгая полиция постоянно констатирует его. Мы любезны и нас любят.
Майор улыбнулся и посмотрел на Шерубена.

Читать книгу дальше: дю Террайль Понсон Пьер Алексис - Полные похождения Рокамболя - 3. Клуб червонных валетов