Вандеман Джордж - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Здесь выложена электронная книга Записки чекиста автора, которого зовут Смирнов Дмитрий Михайлович. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Смирнов Дмитрий Михайлович - Записки чекиста.

Размер файла: 1.24 MB

Скачать бесплатно книгу: Смирнов Дмитрий Михайлович - Записки чекиста



Zmiy
«Д.Смирнов. «Записки чекиста»»: «Беларусь»; Минск; 1972
Аннотация
В этой книге автор рассказывает о своей службе в органах государственной безопасности СССР. Наряду с показом подрывной деятельности иностранных разведок, шпионов, диверсантов и других врагов Страны Советов он тепло пишет о своих товарищах-чекистах, выполняющих важную государственную работу.
Дмитрий Михайлович Смирнов
Записки чекиста
ПО ПУТЁВКЕ КОМСОМОЛА
Вьюжный, морозный выдался февраль 1919 года у нас в Липецке. Злой, колючий ветер с присвистом носился по пустынным улицам, донимая редких прохожих. В городе было неспокойно, голодно. По ночам иногда гремели выстрелы, слышался истошный зов на помощь. Но кто рискнёт бежать на этот зов, не побоявшись нарваться на бандитскую пулю?
Днём возле магазинов выстраивались длинные очереди за кониной, осьмушкой полусырого хлеба на едока, за жмыхами. Но и хлеб, и жмыхи доставались не всем.
Фабрикам и заводам не хватало топлива и сырья.
Из дома в дом ядовитыми змеями ползли тревожные слухи:
— Большевистскому царству приходит конец…
В эти трудные, неспокойные дни и разошлась по Липецку весть, что скоро должно состояться первое общегородское собрание рабочей молодёжи. Вчерашние гимназисты, сынки и дочери бывших купцов и царских чиновников, встретили эту весть ухмылочками:
— Решили всю голытьбу в одно стадо согнать.
А «голытьба», парни и девчата рабочих окраин, обрадовалась:
— Наконец-то вспомнили и о нашем существовании!
Радость понятная: до сих пор взрослые не слишком часто вспоминали о нас, совсем ещё молодых ребятах. Нет семнадцати лет — не мельтеши перед глазами, не вертись под ногами, жди, когда наступит твой черёд.
А мы не могли, не хотели дожидаться. Мы требовали, чтобы и нас, подростков, назначали в ночные патрули, чтобы и нам поручали ловить бандитов, разыскивать притаившихся белогвардейцев. В крайнем случае, позволяли хотя бы вместе со всеми работать на субботниках.
Мне ещё повезло: после приходской школы с помощью добрых людей, у которых мать время от времени подрабатывала стиркой белья, удалось поступить на бесплатное обучение в городское четырехклассное Высше-начальное училище. В нем я успел проучиться уже три зимы, а в летние каникулы начал работать рассыльным Липецкого уездного исполкома, маленьким заработком своим помогая нашей большой семье.
А что было делать другим пятнадцати-шестнадцатилетним ребятам, которые не знали, как убить время, куда себя девать?
Вот они и шумели, обивали пороги учреждений, требовали внимания к себе.
Никакой массовой организации рабочей молодёжи в Липецке ещё не было, каждый подросток был предоставлен самому себе. Правда, уездный комитет партии прошлой осенью помог нам, «высшеначальникам», организовать кружок, в котором мы читали политическую литературу, слушали лекции по текущей политике, старались, как умели, изучать «Манифест Коммунистической партии» и до хрипоты спорили о событиях, происходивших в стране.
Но в кружке-то нас было всего лишь человек пятнадцать, а в городе таких, как мы, подростков насчитывались многие сотни, если не тысячи.
Как же быть с ними?
Между тем всем городским ребятам было известно, что во многих городах, в том числе и в губернском Тамбове, уже были созданы и продолжали создаваться организации пролетарской молодёжи — комсомол.
Обещал уездный комитет партии создать такую же организацию и в Липецке. Но когда, скоро ли это будет, точно не знал никто.
И вдруг в начале февраля один из работников укома партии вызвал меня к себе.
— Ты многих ребят знаешь?
— Каких?
— Не буржуйских сынков, конечно, а наших, из рабочей среды?
— Ну, знаю…
— Так вот, давай без «ну»: обойди всех своих знакомых и каждому скажи, что десятого февраля состоится общегородское собрание молодёжи. Всех зови, кого знаешь. Только всякую дрянь из купцов и крупных чиновников не приглашай. Им у нас делать нечего, обойдёмся без них. Понял?
— Конечно!
— Действуй!
Ни одного не забыл, всех обошёл, всем рассказал. А сам волновался: придут ли хлопцы и девчата на собрание? А вдруг препожалуют купеческие и чиновничьи сынки, поднимут шум, бузу? Если они посмеют горлопанить, выступлю и отругаю их, расскажу всем ребятам о нашем «высшеначальном» кружке, о том, как здорово мы занимаемся в нем, стараясь ни в чем не отставать от старших. Так и скажу: «Надо, чтобы такие же кружки везде были, чтобы их было много, тогда мы станем силой и нам станут доверять не только расклеивать по городу декреты правительства, но и давать настоящие, серьёзные задания. Будем держаться друг друга — посмотрим, посмеют ли разные крикуны трепать языки по нашему адресу!»
Но началось собрание, и получилось совсем не так, как я предполагал.
Большой зал бывшего реального училища на Соборной площади до отказа заполнила городская молодёжь. Пришли не только все наши «высшеначальники», не только подростки из рабочих пригородов Липецка, но парни и девушки повзрослее нас. Многие были в солдатских шинелях и старых папахах, в рабочих замасленных, не первой свежести спецовках. Меня даже робость взяла: где уж тут выступать, опять, чего доброго, кто-нибудь бросит обидное:
— Не мельтеши перед глазами!
С большим вниманием слушали мы рассказ представителя уездного комитета партии, бывшего солдата 191-го запасного полка Семена Терентьевича Лосева о целях и задачах Коммунистического Союза Молодёжи. Этого человека знали многие участники нашего собрания. Семён Терентьевич впервые оказался в Липецке в самом начале империалистической войны, когда вместе со своими родителями вынужден был эвакуироваться из захваченной немцами Виленской губернии. Вскоре после Октябрьского переворота девятнадцатилетний Семён Лосев добровольцем вступил в Первый социалистический полк, формировавшийся в Липецке, год спустя стал членом РКП(б), а весной 1919 года вместе со своим полком отправился на Западный фронт.
В этом же полку служили молодые большевики Женя Адамов и Лёня Попов, с которыми позднее мне довелось работать.
На фронте Семена Терентьевича Лосева назначили военным комиссаром полка, а через два года отозвали на работу в особый отдел дивизии. С этого времени и началась его служба в пограничных войсках и в органах государственной безопасности, продолжавшаяся до 1935 года, когда по состоянию здоровья Семён Терентьевич вынужден был уйти на пенсию. Старый чекист и сейчас живёт у нас в Белоруссии, в городе Жлобине. И по мере своих сил принимает участие в общественной работе.
Знал я и четырех братьев Семена Терентьевича, а со старшим из них, Яковом Лосёвым, работал в органах ЧК в Липецке.
Семён Лосев говорил живо, интересно, вспоминал подробности ожесточённой борьбы липецкого пролетариата с местной контрреволюцией. Из его рассказа перед собравшимися впервые во всем напряжённом многообразии вставала захватывающая картина этой суровой и беспощадной борьбы. Я, например, впервые узнал о том, как в конце декабря 1917 года липецкая буржуазия подняла в городе мятеж против молодой Советской власти. В тот день мятежники неожиданно окружили здание, где проходило совещание советского актива, обезоружили охрану и арестовали всех большевиков во главе с председателем исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов товарищем В.Н.Агте. А потом двинулись по городу громить советские учреждения. К счастью, Д.X.Пилявский, комиссар городской охраны, не растерялся, поднял в ружьё роту солдат 191-го запасного полка, вызвал на помощь красногвардейцев и сумел быстро подавить контрреволюционный мятеж.
Однако враги не хотели считать себя побеждёнными, ушли в подполье и продолжали борьбу. В феврале 1918 года они вместе с офицерами прибывшего с австрийского фронта артиллерийского дивизиона попытались поднять солдат против Липецкого Совета, но и эта провокационная попытка не удалась: красногвардейские отряды липецкого и грязинского гарнизонов окружили казармы артиллеристов и предотвратили контрреволюционный взрыв. Остальное сделали агитаторы-большевики, сумевшие разъяснить солдатам замысел их офицеров. Артиллерийский дивизион был разоружён.
Убедившись в своём бессилии свергнуть Советскую власть в городе, контрреволюция решила взять реванш в деревне. В феврале и марте 1918 года в Липецком и нескольких соседних с ним уездах почти одновременно вспыхнули антисоветские кулацкие восстания. Но кулакам не удалось обмануть бедняков. Крестьяне за ними не пошли, и вскоре мятеж захлебнулся .
— Это не значит, товарищи, — продолжал Лосев, — что контрреволюция в нашем городе и уезде разгромлена и обезврежена до конца. Вы сами знаете, сколько сил и человеческих жизней приходится тратить, чтобы отстаивать революционный порядок. Для вас не секрет, что бандитские шайки орудуют не только в уезде, но даже и в городе. А ведь нам надо ещё и фронту помогать, помогать нашим товарищам, отражающим натиск белогвардейцев и интервентов, со всех сторон навалившихся на молодую Советскую Россию. Так помогать, как прошлой весной, когда мы отправили на Восточный фронт наш липецкий отряд под командованием товарищей Пилявского и Дмитриева. Может ли пролетарская молодёжь стоять в стороне от всей этой кровопролитной борьбы? Вы все как один должны вступить в Коммунистический Союз Молодёжи, чтобы отдать свои силы и, если понадобится, жизнь бессмертному делу пролетарской революции. Пусть ответом на мой вопрос будет ваша запись в комсомол.
И она началась. Записались все участники собрания, и среди них одними из первых наши ребята-кружковцы из Высше-начального городского училища.
Мне так и не удалось выступить на собрании — решимости не хватило. Да и что я, совсем ещё подросток, мог сказать всем этим ребятам, большинство из которых успели уже и в армии побывать, и принять участие в схватках с врагами? Не зря же, когда начались выборы в уездный комитет комсомола, ребята самым первым выдвинули в состав его Женю Адамова, бывшего солдата, недавно демобилизованного после ранения. Правильно, таких, как Адамов, и надо выбирать!
Но каково же было моё удивление, когда совсем неожиданно для себя членом укомола оказался избранным и я. За что, за какие заслуги?
Неужели только за то, что организовывал вместе с другими наш молодёжный кружок, что чаще других ребят выступал на нем с докладами о текущей политике, что, может быть, горячее других ратовал за создание уездной комсомольской организации?
Времени на подобные размышления не оставалось: надо было немедленно приниматься за новую, совсем ещё не знакомую работу. На первом же заседании комитета пришлось подробно рассказать свою биографию. А какая особенная биография может быть у парнишки неполных шестнадцати лет? Отец — выходец из крестьян-бедняков, после службы в царской армии остался в городе, поступил на работу ночным сторожем в липецкий банк. Мать, дочь сапожника, до замужества работала на табачной фабрике богатеев Богдановых. Кроме меня в семье ещё пятеро ребят: четыре сестры и брат. Учиться мне довелось мало. Ну, а о работе рассыльного может быть и говорить не стоит.
Что же ещё? Пожалуй, все рассказал…
Слушали меня члены укомола внимательно, а Женя Адамов время от времени улыбался.
— Ну что ж, — сказал он, — биография — лучше не надо. Предлагаю избрать Дмитрия Смирнова секретарём комитета и председателем дисциплинарного суда. Возражения есть?
Никто не стал возражать. А у меня даже дух захватило: со школьной скамьи — и вдруг в секретари укомола! Полно, можно ли так сразу? Ведь ни теоретической подготовки нет, ни организаторского опыта, ни знаний. Что, если не оправдаю доверие ребят, не справлюсь?
Хотел поговорить с Адамовым, высказать ему свои сомнения, но Женя нетерпеливо отмахнулся:
— Не время болтать. Работай!
И действительно, работа так завертела, что стало совсем не до разговоров.
Днём — учёба в единой трудовой школе, вечером — собрания, лекции, комсомольские беседы и диспуты на предприятиях и в городских учреждениях. Ночей едва хватало, чтобы успеть выучить школьные уроки, подготовиться к очередному собранию или диспуту и хотя бы два-три часа урвать для сна. Глядя на все это, отец хмурился и мрачнел, а мать жалела, старалась подсунуть кусок послаще и сердилась на сестрёнок и брата, если те мешали мне утром поспать лишние полчаса.
Зато как стремительно, как незаметно мелькали дни за днями! Мы старались учить молодых ребят-комсомольцев и сами жадно учились у старших товарищей, участников Октябрьских боев. И не было для липецких комсомольцев такого задания уездного комитета партии, которое они не старались бы выполнить так, как должна выполнять партийные поручения революционная молодёжь.
Трудное это было время, тревожное. Разграбленной, разорённой вышла из империалистической войны молодая Советская Россия. Разутым, раздетым, голодным оказался весь трудовой народ. Случалось, что люди месяцами не видели куска сахара, о мясе могли только мечтать, а молока не хватало даже маленьким детям. Страна не успела и в малой доле оправиться от военной разрухи, как ей уже вновь пришлось отражать атаки вооружённых до зубов врагов. И самым главным среди них были в те дни белые армии генерала Деникина, изо всех сил рвавшиеся с юга к Москве.
В июле они подошли к Курску и Воронежу.
«Все на борьбу с Деникиным! — призывала партия, 9 июля 1919 года опубликовавшая написанное В.И.Лениным письмо ЦК РКП(б). — Советская Республика, осаждённая врагом, должна быть единым военным лагерем не на словах, а на деле!»
Мы, комсомольцы, знали, что в тылу Красной Армии, в том числе и у нас в Липецке, контрреволюция тоже исподволь готовит предательский удар в спину Советской власти. Об этом предупреждал Центральный Комитет партии, предлагавший принять «все меры предосторожности, самые усиленные, систематические, повторные, массовые и внезапные». Отмечая, что агенты белогвардейцев, помещиков и капиталистов пролезли в советские учреждения, чтобы изнутри подрывать Советскую власть, Владимир Ильич указывал: «Надо всеми силами выслеживать и вылавливать этих разбойников, прячущихся помещиков и капиталистов, во всех их прикрытиях, разоблачать их и карать беспощадно, ибо это — злейшие враги трудящихся, искусные, знающие, опытные, терпеливо выжидающие удобного момента для заговора; это — саботажники, не останавливающиеся ни перед каким преступлением, чтобы повредить Советской власти. С этими врагами трудящихся, с помещиками, капиталистами, саботажниками, белыми, надо быть беспощадным.
А чтобы уметь ловить их, надо быть искусным, осторожным, сознательным, надо внимательнейшим образом следить за малейшим беспорядком, за малейшим отступлением от добросовестного исполнения законов Советской власти» .
Молоды были мы, многого ещё не понимали, но и нам, юнцам-комсомольцам, ленинские указания открывали глаза на суровую и беспощадную борьбу тех дней. Ясно было одно, самое главное: или Советская власть раздавит, разгромит контрреволюцию и белогвардейцев, или враги уничтожат все завоевания Октября. Иного быть не могло. Значит, борьба предстояла не на жизнь, а на смерть. И этой борьбе надо было отдать все силы.
Война разгоралась с каждым днём все яростнее, все ожесточённее. На фронт, на борьбу с Деникиным, уходили плохо обутые и одетые, слабо вооружённые, но полные несокрушимой решимости победить врага отряды Красной Армии. На липецких фабриках и заводах оставались только старики, инвалиды, женщины и подростки. Отправлялись в действующую армию многие руководящие партийные и советские работники. Уходили и мои товарищи-комсомольцы.
Я тоже не мог больше оставаться в городе, тоже рвался на фронт. Несколько раз, тайком от ребят-укомоловцев, ходил упрашивать военкома об отправке. А он в ответ на мои просьбы беспомощно разводил руками:
— Пойми, голова, не имею я права призвать тебя в Красную Армию без согласия укомола. Поговори с Адамовым: отпустит, в тот же день поедешь.
А Женя Адамов твердил одно:
— Партия лучше знает, где проходит линия фронта для каждого из её бойцов. Избрали тебя в укомол? Избрали. Вот и работай.
— Что значит «партия лучше знает»? — горячился я. — Разве не партия, не Владимир Ильич зовут комсомольцев на фронт? А ты — «работай». Какая же это работа в тылу?
Адамов тоже начинал сердиться, нетерпеливо щурил темно-серые глаза:
— Я тебе все сказал, понял? Иди и больше не приставай. Смотри, как бы не пришлось вопрос о твоей дисциплине на комитете ставить. Эх ты, а ещё председатель дисциплинарного суда…
Хотел я просить поддержки у секретаря укома партии, но не успел. Женя однажды сам вызвал меня к себе, кивнул взлохмаченной головой на стул возле стола и с необычной для него озабоченностью проворчал:
— Садись. Есть серьёзный разговор.
Он несколько раз прошёлся по комнате, о чем-то раздумывая и смешно пожёвывая губами, наконец подошёл ко мне, опустил на моё плечо тяжёлую руку:
— Ты, конечно, знаешь, что в прифронтовой полосе, в том числе и у нас в Липецке, создаются органы Чрезвычайной Комиссии?
— Знаю, — кивнул я.
— И что это за комиссия, тоже знаешь?
— Конечно: Чрезвычайная Комиссия по борьбе о контрреволюцией. Разве не так?
— Так. А раз так, то тебе, как секретарю укомола, должно быть известно, что наша ЧК уже начала работать.
— Тоже не новость, — едва удержался я от улыбки, удивляясь, чего ради Адамову вздумалось вдаваться в такие подробности. — Только вчера в укоме партии разговаривал с товарищем Матисоном. Он сам сказал, что работает в ЧК.
— Вот-вот, — подхватил Женя, — в ЧК. И не просто в Липецкой уездной Чрезвычайной Комиссии, а в межрайонной, понял?
— Ничего не понял! — чистосердечно признался я. — Мне-то до всего этого какое дело?
Адамов прошёл на своё место за столом, сел на стул, внимательно посмотрел на меня, словно видел впервые. Наконец сказал, многозначительно постукав карандашом по вороху бумаг.
— Какое, спрашиваешь, дело? А вот какое: в ЧК, дорогой товарищ, иной раз бывает труднее, чем на фронте. Поэтому и направляют туда на работу самых проверенных людей. В том числе и комсомольцев. И мы должны послать своего человека. Из укомола. Пойдёшь?
Это было для меня так неожиданно, что я подался к столу:
— Меня послать?
— Тебя. Кстати, о тебе уже шёл разговор. С товарищем Матисоном. Думаешь, зря он с тобой в укоме беседовал, просто от нечего делать? Нет, брат, интересовался. Ты подожди с ответом, не торопись. Подумай, с родными поговори: такой вопрос одним махом решать нельзя. Поступай, как тебе комсомольская совесть велит. Откажешься — упрекать не станем.
— Но почему все-таки ты решил именно меня к ним направить? — рискнул я спросить. — Разве у нас других, более подходящих ребят нет?
— Не я решал, — помотал головой Женя, — решил весь комитет. И уком партии наше предложение поддерживает. Так что подумай и завтра приходи с ответом.
Плохо спалось мне в ту ночь. Ворочался с боку на бок, думал, а думать было о чем. Ведь одно дело укомол, где все свои ребята. И совершенно другое, совсем незнакомое — ЧК. Как меня встретят там? Какую работу поручат? А вдруг увидят мальчишку и — от ворот поворот: куда, мол, тебе в чекисты, ещё и шестнадцати лет не исполнилось!
Правда, предложение Адамова было очень заманчивым. Кое-что о чекистской работе я уже слышал: в ЧК работал муж моей старшей сестры, бывший слесарь Сокольского завода Александр Киселёв. Знал я и председателя ЧК, тоже бывшего рабочего, пожилого, но энергичного и общительного большевика Мигачева. А с молодым чекистом, весёлым и никогда не унывающим Мишей Виньковым, мы по-комсомольски крепко дружили. Миша недавно погиб во время ликвидации бандитской шайки.
Воспоминание о погибшем друге рассеяло все мои сомнения: если посылают — надо идти и работать. Так, как работал Миша Виньков. Как все чекисты работают. Как должен работать каждый, кому дороги дело революции и родная Советская власть. И когда утром мать позвала меня завтракать, я вышел к столу, за которым собралась вся наша семья, с твёрдым решением: иду!
Внимательно выслушав меня, отец ничего не сказал, только ещё ниже наклонился над своей тарелкой. А мать встревожилась:
— Не молод ли ты для такой работы? Могли бы кого постарше послать.
Её слова прозвучали упрёком и задели моё самолюбие.
— Постарше? А если в ЧК и молодые работники нужны?
Мать вздохнула, опустила глаза:
— В комсомоле пропадал с утра до ночи. Теперь и вовсе дорогу домой забудешь…
Она не решалась что-то мне сказать. Решился отец:
— О себе ты подумал, вижу. А о семье, о нас? Ведь если…
Он не закончил фразу, умолк, словно сам устыдился недосказанного. А мне и без его пояснений стало понятно, что больше всего тревожит родителей. Деникинцы продолжают наступать. Линия фронта продвигается ближе и ближе к Липецкому уезду. Ворвутся белые в город, и ни коммунистов, ни комсомольцев, ни советских работников с их семьями не пощадят…
За столом наступила долгая, гнетущая тишина. Мы молчали и думали об одном и том же. У меня перед глазами одно за другим проносились лица ребят, с которыми вместе рос, учился, искал работу, мечтал о будущем. Одних уже нет — погибли. Другие недавно уехали, воюют на фронте. Третьи только вчера приходили в уком прощаться с Женей Адамовым и со мной: тоже уходят бить Деникина.
А я?
Неужели отец с матерью не чувствуют, не понимают, что я не могу, не смею, не имею права отсиживаться в тылу, выжидая, чья возьмёт?
Отец словно услышал эти смятенные мысли, поднял голову, сказал с необычной, не свойственной ему мягкостью:
— Ты, Митя, не думай плохое, не совестью своей учим тебя кривить. Посылают — надо работать. А придут белые, простому люду и так и этак конец. Он посмотрел на мать, неумело улыбнулся:
— За Советской властью, жена, и мы не пропадём, а без неё народу не жить. Пускай бережёт Советскую власть.
И провожая меня из дому, уже строже, привычно-сдержаннее напутствовал:
— Иди. Только честно работай, слышишь? Старших уважай, они дурному не научат. И сам привыкай думать: не маленький, пора…
Хорошо, когда тебя вот так понимают, когда самые близкие люди полностью разделяют твои стремления и мечты. Шёл я в уездный комитет комсомола, и душа моя была переполнена чувством горячей благодарности и сыновней любви к отцу.
А Женя Адамов встретил решение «семейного совета» так, будто этого и ждал. Выслушал, кивнул лохматой головой, сказал, чтобы я сдавал свои дела, и опять склонился над кипой бумаг, которые лежали на столе.
На следующий день, 21 августа 1919 года, с направлением уездного комитета партии в кармане я уже шагал к знакомому белому особняку с тяжеловесными «дворянскими» колоннами по фасаду. День выдался солнечный, жаркий, а на улицах города стояла непривычная тишина. Как-то не верилось, что в соседней Воронежской губернии и в некоторых уездах Тамбовской уже орудует, вершит расправу над трудовым людом деникинская белогвардейщина. У нас в Липецке мало воинских частей, способных, если прорвутся белые, преградить им путь. Все рабочее население города под ружьём. Потому и тихо, пустынно на улицах и так неспокойно на душе…
Удивило, что у входа в одноэтажный особняк Чрезвычайной Комиссии не стоял часовой. Неужели и тут не хватает людей? Пересёк просторный двор, вошёл в подъезд, постучался в первую же дверь и только здесь, в небольшой комнате, увидел сидящего за столом дежурного.
— Вам к кому? — поднял он голову. И, выслушав меня, сказал: — Пройдите к председателю ЧК, третья дверь по коридору направо. Товарищ Янкин у себя в кабинете.
О Якове Фёдоровиче Янкине я уже слышал от Жени Адамова. Приехал он в Липецк совсем недавно из Тамбова, где работал членом Коллегии губчека. Выходец из среды московских рабочих, Янкин во время империалистической войны был призван на службу в царскую армию. После Октябрьской революции, в самом начале 1918 года, вступил в Коммунистическую партию. К работе в ЧК, по словам Адамова, Яков Фёдорович относился как к выполнению высшего партийного долга. Отсюда происходили и все самые лучшие человеческие достоинства его характера: смелость, неподкупность, преданность революции, глубокое уважение и искреннее отношение к честным сотрудникам, брезгливость и беспощадность к тем, кто кривил душой, был нечист на руку или хотя бы халатно относился к своим чекистским обязанностям.
В этих высоких качествах Якова Фёдоровича я не раз убеждался позднее по совместной нашей работе и всегда старался поступать только так, как на моем месте поступил бы он. Ведь это о таких, как он, до конца преданных партии людях говорил Феликс Эдмундович Дзержинский в одной из своих бесед:
— У чекиста должны быть горячее сердце, холодный ум и чистые руки.
И таким большевиком-чекистом Яков Фёдорович Янкин оставался всегда.
Но в ту первую нашу встречу я ещё слишком мало знал о нем, а потому с некоторой робостью переступал порог кабинета председателя ЧК.
Янкин увидел меня, кивнул, отодвинул в сторону какие-то бумаги на столе:
— Присаживайся, товарищ комсомольский секретарь. Чем порадуешь?
Он спросил это просто, приветливо, и от его дружеского обращения, от самого тона, с которым был задан вопрос, я почувствовал себя несколько увереннее и спокойнее.
— К вам, — протянул я направление укома партии, — на работу.
Сказал, а сам невольно скосил глаза на собеседника: будь сейчас за председательским столом хорошо знакомый мне Мигачев, я чувствовал бы себя свободнее. Но Мигачев ушёл на другую работу, а вместо него Янкин — новый в нашем городе человек. Как он отнесётся ко мне, комсомольскому секретарю — мальчишке в застиранной и изрядно поношенной гимнастёрке?
Однако во внимательном взгляде Якова Фёдоровича я не уловил ни удивления, ни иронии.
— К нам так к нам, — сказал он. — Давай знакомиться. Расскажи о себе, о родителях, о своей работе в укомоле. Подробно рассказывай, времени у нас хватит.
Как бы сами собой рассеялись последние остатки смущения и скованности: чувствовалось по всему, что Янкину не только нужно по долгу службы, но и интересно слушать мой рассказ. Слушал он с откровенным любопытством, иногда улыбался в смешных местах, иногда хмурился, когда я говорил о нужде и бедности, в которой жила наша большая семья до революции. Напоследок попросил написать заявление о приёме на работу и тут же наложил резолюцию: «Направить в юридический отдел».
— Пройди в соседнюю комнату, — протянул мне Яков Фёдорович какую-то бумагу, — внимательно прочитай этот документ и навсегда запомни каждый его параграф: здесь сказано самое главное о том, каким должен быть настоящий чекист.
Я прочитал и на всю жизнь запомнил исторический для каждого чекиста документ, изданный на заре Советской власти, в июле 1918 года.
В нем говорилось, что каждый комиссар, следователь, разведчик должен быть всегда и везде корректным, вежливым, скромным, находчивым. Нельзя кричать на людей, надо быть мягким, однако непременно проявлять твёрдость там, где к этому есть необходимость. Прежде чем что-нибудь говорить, надо хорошенько подумать, взвесить свои слова, чтобы они не прозвучали впустую. Во время обысков проявлять предусмотрительность, предотвращать несчастья, не забывать о вежливости и точности до пунктуальности. Охраняя советский революционный порядок, ни в коем случае нельзя допускать малейших его нарушений: за это работник подлежит немедленному изгнанию из рядов ЧК. Честность и неподкупность — главное в работе и жизни чекиста, ибо корыстные влечения являются не чем иным, как изменой рабоче-крестьянскому государству и всему народу. Чекист должен быть выдержанным, стойким, уметь безошибочно ориентироваться в любой обстановке и принимать правильные, быстрые решения. Узнав о небрежностях и злоупотреблениях, он не должен звонить во все колокола — этим можно испортить дело. Надо поймать преступника с поличным и пригвоздить к позорному столбу. Наконец, последнее: чекист обязан хранить как зеницу ока служебную тайну.
Весь остаток дня прошёл для меня под впечатлением этого, не раз прочитанного, заученного наизусть катехизиса чекистской доблести и чести. Возбуждённый, я и сам не заметил, как забрёл в городской парк, на берег озера, где в эту предвечернюю пору не было ни души. Сел на скамейку, задумался, и перед глазами как живой встал Яков Фёдорович Янкин: среднего роста блондин с очень внимательными голубыми глазами, перед которыми и солгать нельзя, и утаить ничего невозможно.
«Вот настоящий чекист! Постараюсь быть таким. Ради этого не пожалею ни сил, ни самого себя», — думал я.
На следующий день явился в ЧК на работу, и первое, что увидел на деревянном щите в комнате дежурных — приказ No 13. В этом приказе, в шестом его параграфе, шла речь обо мне: «С сего числа Смирнов Дмитрий Михайлович назначается на должность конторщика и зачисляется на денежное довольствие».
Конторщика? Ну что ж, должность невелика, но если в ЧК и конторщики нужны, значит, буду работать конторщиком. И полчаса спустя я впервые в жизни взял в руки следственное дело, чтобы зарегистрировать его в служебном журнале.
ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ
В Чрезвычайную Комиссию поступало много различных бумаг и документов. Я должен был правильно регистрировать их, разносить по соответствующим делам. В этом и заключалась на первых порах моя конторская, точнее, делопроизводительская работа.
Часто сотрудники обращались ко мне за справками, за документами. Всем было некогда, все торопились, и пришлось научиться быстро отыскивать необходимое среди множества бумаг в канцелярском шкафу.
А потом Яков Фёдорович вменил в мои обязанности приём, регистрацию и хранение вещей и корреспонденции, изъятых во время обысков.
— Что, Митя, туговато приходится? — шутил он, когда заходил в канцелярию и видел, что мне даже и минуты не удаётся передохнуть. — Ничего, брат, не поделаешь, такая уже у нас работа…
Однако постепенно все утряслось, и у меня начали появляться минуты передышки. Вместе с этим возрос и интерес к товарищам по новой работе, к сотрудникам ЧК. Многие были значительно старше меня годами, а некоторые и совсем пожилыми людьми.
Как ни удивительно, а именно с ними, с людьми в летах, и завязалась у меня прежде всего настоящая дружба: хотелось ближе познакомиться, о многом услышать, поучиться у них, чтобы стать опытным, умелым и смелым чекистом, какими были они.
Вскоре я был просто влюблён в старого рабочего, литейщика Тихона Ивановича Винькова, человека хотя и с не очень большим образованием, зато беспредельно преданного партии и Советской власти. Несмотря на преклонный возраст, на расшатанное здоровье, Т.И.Виньков не щадил себя на беспокойной и зачастую опасной оперативной работе. Днём ли, ночью ли, он с неизменной готовностью отправлялся на самые ответственные задания, нередко рискуя при этом жизнью. Но никогда не было случая, чтобы мы, молодые и полные сил, услышали от него жалобы на своё здоровье и усталость.
Близко сошёлся я и с Сергеем Филипповичем Балмочных, тоже пожилым коммунистом с дореволюционным, ещё с 1905 года, партийным стажем. Сергей Филиппович, в прошлом пекарь, обременённый большой семьёй, добровольцем пришёл на трудную работу в органы Чрезвычайной Комиссии и поклялся не уходить из неё, по его словам, до тех пор, «пока с нашей советской земли не будет под самый корень выкорчевана вся контрреволюционная и белогвардейская нечисть». Двух сыновей-комсомольцев проводил С.Ф.Балмочных на Южный фронт, на борьбу с Деникиным, и оба пали в боях за Родину. Но даже этот жестокий удар не сломил железную волю мужественного большевика-чекиста.
Как-то, когда мы познакомились поближе, Сергей Филиппович преподал мне один из самых первых уроков чекистской бдительности, подробно рассказав недавнюю историю, непосредственным участником которой ему довелось быть.
Однажды в городской столовой Балмочных случайно встретил знакомого парня, бывшего кадета Питина, с которым не виделся, кажется, чуть ли не с самых Октябрьских дней. На правах старшего Балмочных начал расспрашивать повзрослевшего юнца, как он живёт, чем занимается, где работает. Питин сначала старался отделываться неопределёнными, ничего не значащими словами и фразами, но, поняв, что отшутиться не удастся, вынужден был признаться напрямик:
— Зачем мне работать? Отец пока кормит, и ладно, а дальше посмотрим, как сложится жизнь.
— «Посмотрим»? — усмехнулся Сергей Филиппович. — И не скучно тебе на жизнь со стороны смотреть?
— Скука не для меня, — отмахнулся великовозрастный бездельник, — некогда мне скучать. Каждый вечер по бывшей Дворянской такие девочки фланируют, что на всех и трех моих жизней не хватит.
Циничная откровенность папенькиного сынка взорвала старого рабочего, и он не удержался от резкого замечания:
— Ну что ж, гуляй, гуляй… Как бы потом не пришлось тебе пожалеть о напрасно загубленной молодости…
К их разговору, который с каждой минутой накалялся, поневоле прислушивались люди, обедавшие за соседними столиками. Но суровое предупреждение собеседника настолько задело и разозлило бывшего кадета, что он уже ничего не видел и не замечал. Вцепившись побелевшими пальцами в край стола, Питин подался к Балмочных и не сказал, а чуть ли не выкрикнул ему в лицо:
— Жалеть? О чем? Опоздали, милостивый государь! Думаете, мы не знаем, что вы за птица? Отлично знаем и скоро таких, как вы, будем вешать на телеграфных столбах!
— Ах ты, щенок! — вскочил из-за соседнего столика пожилой рабочий. — Кого вешать? Нас?
Сергею Филипповичу едва удалось успокоить соседа: стоит ли пачкать руки о такого? А пока успокаивал, Питин успел удрать из столовой.
Шёл старый чекист домой и думал: что это — пустое бахвальство, «благородный» выкрик буржуйского выкормыша, которому Советская власть обрезала крылышки, или случайно вырвавшаяся в минуту запальчивости угроза, не лишённая определённого смысла? Последнее, пожалуй, вернее: Питин сболтнул то, чем теперь живут, на что надеются многие «ущемлённые революцией» типы. Деникинцы близко, вот и ждут, сволочи, своего часа. Уверены, что Советская власть недолговечна. Но, в таком случае, кто же они такие, эти «мы»? Кто собирается вешать честных людей на телеграфных столбах? И когда эти «мы» намереваются их вешать?
Нет, он не имел права не придавать значения явной угрозе бывшего кадета, на мгновение потерявшего над собой контроль. Питин определённо не болтливый одиночка, не отдающий отчёта в словах и поступках. Кто-то стоит за ним и за такими, как он, скрытно руководит всей этой буржуйской компанией и только ждёт подходящего момента, чтобы толкнуть питиных на кровавые расправы с советскими людьми.
Значит, нельзя медлить, действовать надо сейчас же, пока не поздно.
И на следующее утро Сергей Филиппович вручил Якову Фёдоровичу Янкину подробный рапорт об угрозе бывшего кадета Питина, назвав в нем фамилии свидетелей их случайной стычки. Председатель ЧК отнёсся к рапорту с должным вниманием. Началось следствие. Истинный облик Питина начал постепенно проясняться.
Свидетели стычки в столовой подтвердили не только эту угрозу зарвавшегося Питина. Они рассказали, что и раньше слышали подобное от него и его приятелей не раз, когда те пьянствовали по вечерам в этой же столовой. Кто эти приятели? Откуда у них деньги?
Проверкой было установлено, что Питин действительно настроен очень враждебно. Настолько враждебно, что его ни минуты нельзя оставлять на свободе. А когда кадета арестовали, за ним потянулась и вся остальная цепочка: такие же бывшие кадеты, юнкера, сынки-лоботрясы бывших липецких богачей.
В конце концов чекисты добрались и до самых главных: до законспирированной контрреволюционной группы белогвардейских офицеров, в тылу у Красной Армии исподволь готовивших удар в спину защитникам Липецка. Но замысел этот не удался. Единственная угроза, случайно вырвавшаяся у Питина, позволила чекистам предотвратить большую беду.
Огромное впечатление произвёл на меня рассказ Сергея Филипповича: вот, значит, как надо уметь прислушиваться к разговорам врагов и чувствовать, видеть, разгадывать за отдельными их фразами то непоправимо страшное, что они замышляют против нашего всенародного дела. Но Балмочных, выслушав мои восторженные замечания, задумчиво покачал головой:
— Не думай, Митя, что по одной, сгоряча вырвавшейся фразе можно правильно судить о каждом человеке. Этак и до ошибки докатиться недолго, а ошибку чекисту прощать нельзя, за ней — вся судьба человека. Другой ведь и просто так сболтнёт лишнее, потом сам себя готов на куски разорвать, да поздно.
— А как ты узнаешь, сболтнул он или правду сказал? — не сдавался я.
— На то и советские люди вокруг. Свидетели, очевидцы: без них, без их помощи и правды все наши догадки — как дом без фундамента на сыпучем песке. Подул ветерок покрепче, и нету его, одни развалины. А правду свою от наших людей и самому хитрому врагу не утаить.
Впоследствии мне не раз приходилось убеждаться в справедливости, в глубокой партийной мудрости замечаний старого человека. И как бы сложно ни складывались обстоятельства, с которыми приходилось сталкиваться в чекистской работе, я всегда вспоминал советы Сергея Филипповича Балмочных.
Нашлись, конечно, друзья и среди молодых липецких чекистов. Одним из них мне стал недавний рабочий — токарь Сокольского завода Ваня Данковцев, весёлый, смелый, находчивый парень восьмью годами старше меня. Мы часто с ним беседовали, вместе строили планы, нередко спорили в свободные от работы минуты. Ваня умел вовремя подсказать, правильно посоветовать там, где надо, а то и сурово отчитать за случайную ошибку. Он раньше других последовал примеру большевистской решительности и дисциплины председателя ЧК Янкина. Учитель у нас был хороший.
Однажды я нёс воскресное дежурство и, как обычно в такие дни, во всем здании ЧК не было больше ни одного человека, если не считать наряда красноармейцев во дворе, вооружённых винтовками и пулемётом «максим». Все было тихо, спокойно, как вдруг незадолго до полудня по мостовой зацокали подковы лошадей и послышались возбуждённые людские голоса.
Выскочил на крыльцо, а там уже спешиваются десятка два кавалеристов.
— В чем дело, товарищи? Что случилось?
Ближайший из них обернулся, шагнул к крыльцу:
— Где ваш председатель? Давай сюда! Мы с ним сейчас поговорим…
Несколько конников направились к воротам, но им преградили путь успевшие сбежаться на шум красноармейцы. Вот-вот могла начаться свалка.
— Да вы расскажите, что нужно! — как мог громче крикнул я.
— Давай председателя, узнаешь! — неслось из возбуждённой толпы, напиравшей на крыльцо.
— Нет председателя. Один я, никого больше нет.
— А-а, так он ещё прячется? Сами найдём!
Больше всего меня возмутило обвинение Якова Фёдоровича в трусости. Я предложил: хотите, позвоню ему домой?
— Звони! И из дома вытащим!
Яков Фёдорович оказался дома. Выслушав мой сбивчивый доклад, он очень спокойным голосом произнёс:
— Попроси кавалеристов немножко задержаться. Иду.
И повесил трубку.
Жил Янкин недалеко, всего лишь за два квартала от ЧК. Вскоре на улице показалась его крепкая фигура в защитного цвета армейской гимнастёрке, с маузером на ремне через плечо, в кожаной фуражке на голове. Шёл он ровным, небыстрым шагом, с невозмутимо-спокойным выражением лица. Так же спокойно вошёл в гущу продолжавших выкрикивать угрозы конников. Вошёл, улыбнулся, поднял руку, и сразу утихли крики, наступила тишина.
— Вы хотели меня видеть, товарищи? — спросил Яков Фёдорович так, будто разговаривал с добрыми старыми знакомыми, а не с распалёнными злостью людьми. — Пожалуйста, я вас слушаю…
На мгновение опять вспыхнул разнобой выкриков, но Янкин покачал головой:
— Так у нас ничего не получится. Пусть говорит кто-нибудь один.
И начался мирный, обстоятельный разговор, судя по поведению кавалеристов, одинаково важный и для них, и для чекиста. До меня долетали лишь отдельные фразы, из которых трудно было установить его суть.
Но судя по тому, как обмякли, опустили винтовки наши красноармейцы, как, с чем-то соглашаясь, закивали головами конники, стало очевидно, что ни свалка, ни заваруха уже не произойдут. А потом Яков Фёдорович дружески пожал каждому кавалеристу руку, бойцы вскочили в седла, подняли коней в галоп, а Янкин, как ни в чем не бывало, направился в здание ЧК.
— Испугался? — улыбнулся он мне. — Напрасно: у ребят на уме ничего плохого не было.
— Да как же не было? Они…
— Они сочли себя обиженными, обманутыми и приехали добиваться правды. А правда у нас одна.
Оказалось, что в недавнем бою эти конники захватили у порубанных беляков несколько лошадей и решили продать их на городском воскресном базаре. Однако ревком, узнав об этом, поручил Янкину реквизировать коней и передать в красноармейскую воинскую часть. Яков Фёдорович предложил выполнить распоряжение ревкома по передаче лошадей начальнику липецкой милиции, а тот не очень вежливо обошёлся с кавалеристами, не объяснил им, почему и для какой цели их реквизирует. Вот конники и примчались в ЧК требовать назад свои трофеи.
— И вы отказали им? — вырвалось у меня.
— Нет, — Янкин покачал головой, — просто поговорил. Ребята поняли, что четвероногие «трофеи» нужны их же боевым товарищам, и уехали. Что же им оставалось делать?
Поговорил…
Сколько раз и тогда, и впоследствии убеждался я в могучей, покоряющей силе большевистской правды! Наш советский человек всегда эту правду поймёт, только надо нести её людям с открытой душой, как нёс мой первый чекистский учитель Я.Ф.Янкин.
Он часто беседовал со мной. Чаще, чем с другими, со взрослыми, давно сформировавшимися сотрудниками ЧК. Старался ненавязчиво, без лишних нравоучений, преимущественно собственным своим отношением к служебному долгу воспитывать у меня трудолюбие и правильное отношение к делу.
Вскоре Я.Ф.Янкин перевёл меня на оперативную работу. Сделал это не сразу, без резкого, неожиданного перехода. Начал изредка давать то одно, то другое незначительное поручение. Брал с собой или направлял с кем-либо из старших товарищей — то с Виньковым, то с Балмочных — на обыски. Подключал, как у нас говорили, в состав оперативных групп, выезжавших на места происшествий.
И хотя с этих пор работы стало ещё больше, я от радости не замечал ни усталости, ни мелькания быстротекущих дней.
Выдавались нередко недели, в течение которых даже домой некогда было забежать: то ночное дежурство, то экстренный выезд с оперативной группой. За день так нашагаешься из конца в конец по городу, что к вечеру лишь бы лечь. А чтобы не беспокоились дома, я звонил вечерком в банк, где отец продолжал работать ночным сторожем, и как можно бодрее сообщал:
— У меня все в порядке, а как у тебя? Передай, пожалуйста, маме, что на следующей неделе обязательно забегу.
Ночью, если не надо было никуда ехать, крепкий сон валил или на диван в дежурной комнате, или на письменный стол: шинель служила вместо матраца и одеяла, а кипа дел — вместо подушки. Иногда, впрочем, за это влетало от Якова Фёдоровича. Утром вызовет к себе, окинет взглядом с ног до головы и скажет, точно отрежет:
— На ночь домой. Вымыться. Отоспаться. Сменить нательное бельё. Хорошенько поесть. Все ясно?
— Ясно, товарищ председатель ЧК!
— Выполняй!
И приходится выполнять, потому что знаешь: в эту ночь Янкин непременно придёт и проверит. Такой уж он человек…
А однажды Яков Фёдорович сам поднял меня с дивана незадолго до рассвета, позвал к себе в кабинет.
— Садись. Ты такую фамилию слышал: Перелыгин?
— Перелыгин? Не сын ли бывшего хозяина самого крупного в городе магазина?
— Может быть. Ты знаешь его?
— А как же! В магазине у них бывал.
— Вот и отлично. Иди к товарищу Сычикову, он скажет, что нужно делать.
Начальник оперативной части уже был на работе.
— Слушай, парень, внимательно, — начал он, — потому что придётся действовать быстро. Поступило донесение, что недавно к нам в город пробрался бывший царский офицер, деникинский разведчик Перелыгин. Перелыгиных в Липецке много, пока всех проверишь, беляк успеет наделать беды. Подозрение падает на сына известного тебе торговца: не он ли? Надо выяснить, не скрывается ли он у своего папаши, давно ли приехал и главное — откуда. Ты сумеешь?
— Попытаюсь, — неуверенно начал я и вдруг вспомнил: — Да ведь Таиса, моя сестра, в перелыгинском магазине во время войны продавщицей работала! Даже вроде бы дружбу водила с дочерью магазинщика.
— А теперь?
— Не знаю.
— Иди домой, выясни все, потом доложишь. Осторожнее только, лишнего не сболтни!
— Все ясно!
Я примчался, когда домашние садились за стол завтракать. А после завтрака вызвался проводить сестрёнку на работу. Шли, болтая о чем придётся, пока не поравнялись с перелыгинским магазином, и тут я будто случайно спросил:
— Не жалеешь, что ушла от них?
— Нашёл о чем жалеть, — усмехнулась Таиса.
— А с подружкой своей, с молодой Перелыгиной, встречаешься?
Оказалось, что «дружба» их продолжается до сих пор: дочери бывшего купца стало выгодно водить знакомство с простой фабричной работницей, вот и приглашает изредка Таису к себе в гости, то чулки подарит, то пуговицы, то ещё какую-нибудь галантерейную мелочь из припрятанных папашей запасов.
— Слушай, не смогла бы ты у них для меня кое-каких товаров раздобыть? — спросил я.
— Это ещё зачем? — даже остановилась сестра.
— Ну, на муку можно выменять, на масло; я ведь часто теперь в деревнях бываю, а там на галантерею ещё какой спрос.
Мы условились встретиться вечером дома, но я вспомнил предупреждения Сычикова и на минутку задержал сестру:
— Ты, случайно, не рассказывала им, где я теперь работаю?
— Ещё чего!
— И не говори: испугаются — ничего не дадут. Одно название — Чрезвычайная Комиссия — на таких, как они, нагоняет смертельный страх.
— Ладно, будет тебе, не учи, — рассмеялась Таиса. — Вечером товар будет.
Вернулась сестра домой позднее обычного, весёлая, оживлённая, и показала на объёмистый свёрток с галантерейными товарами. А мне не до них было, хотелось скорее узнать, как встретили Таису у Перелыгиных, о чем говорили, не заметила ли она в доме чего-либо странного, необычного. Расспрашивать не пришлось, сестрёнка сама принялась рассказывать о своём визите:
— Сначала будто холодом от них повеяло, когда пришла. Поглядывают друг на друга, помалкивают, хоть ты поворачивайся и двери за собой закрывай. А как заговорила о товаре, — мол, выгодное дельце наклёвывается, — так сразу оттаяли, заулыбались, к чаю начали приглашать. Особенно папаша старался. «Мне, говорит, все едино, продавать ли или на продукты менять. Только ты, Таисонька, не продешеви да гляди, чтобы спекулянт какой вокруг пальца не обвёл». Сижу, понимаешь, как та барыня, чаек попиваю, а тут сын ихний в комнату входит…
— Сын? — постарался как можно естественнее удивиться я. — Разве он дома?
— У них… Обходительный такой, вежливый. Расспрашивать начал, что в городе слышно, как мы живём, где я теперь работаю. А я не будь дура, возьми да и тоже спроси: «Чего это, говорю, вас давно не видать было? Или уезжали куда?»
— Ну-ну… И что же он?
— Ой, Митя, не ленточки-пуговки ихние тебе нужны, сынком перелыгинским интересуешься, вижу, — погрозила Таиса пальцем. — Да ладно, ты не красней, меня это не касается, понял?
А выяснить удалось вот что.
Молодой Перелыгин, судя по его рассказу, последние полтора года прожил на юге. Что делал там, не говорил, но с недавних пор его потянуло домой: захотелось навестить родителей, повидать старых липецких друзей.
— Спасибо тебе, сестрёнка, за все, — поблагодарил я.
Яков Фёдорович был в своём кабинете. Он внимательно выслушал подробный доклад о «визите» сестры, о расположении комнат в доме бывшего купца Перелыгина и поинтересовался, нет ли у них надворных построек, в которых деникинский разведчик мог бы устроить для себя тайное убежище. В том, что мы имеем дело с лазутчиком белогвардейского генерала, Янкин больше не сомневался и приказал собрать оперативную группу.
— Не исключено, — начал он, — что неожиданный приход к ним «подруги» сестры белогвардейца заставил его насторожиться. Завтра может быть поздно: почувствует неладное и уйдёт на другую явку, постарается замести следы. Надо брать сегодня. Оперативную группу поведу я сам.
Неожиданно Яков Фёдорович повернулся ко мне, сказал:
— Отправляйся-ка, парень, домой. Или лучше здесь ночуй. Поработал, хватит с тебя.
— Разве вы меня не возьмёте?
— Нет. С какой стати Перелыгиным знать, чего ради к ним приходила твоя сестра? А вернёмся, товарищи расскажут, как прошла операция.
Рассказал мне о ней Тихон Виньков. Вскоре после полуночи чекисты осторожно подошли к дому купца. Пригласили понятых, попросили их постучаться к Перелыгиным. Деникинского разведчика удалось арестовать. Было найдено офицерское обмундирование с царскими погонами, какие носило деникинское офицерьё, изъято оружие.
На допросе Перелыгин вынужден был рассказать о своей шпионской работе. Да, деникинская контрразведка действительно забросила этого белогвардейца в его родной Липецк для сбора сведений о расквартированных в городе воинских частях, о их численности и вооружении, в расположении оборонительных сооружений. Он должен был связаться с враждебными элементами из местных жителей и через них вести разложенческую агитацию среди красноармейцев, распространять панические слухи, вербовать новую агентуру и любыми способами дезорганизовывать тыл нашей армии, чтобы облегчить наступление белых, намечавшееся в самом ближайшем будущем.
Должен был, но не смог, не успел: не позволили чекисты. И на следующий день Коллегия ЧК приняла единственно правильное и возможное в тогдашних прифронтовых условиях решение: белогвардейского лазутчика и шпиона Перелыгина — расстрелять.
СПЕКУЛЯНТСКОЕ БОЛОТО
С этих пор председатель ЧК стал все чаще поручать мне несложные оперативные задания. А в редкие свободные минуты продолжал, как и прежде, охотно рассказывать о задачах и принципах многогранной чекистской работы. Иной раз такие беседы затягивались далеко за полночь, зато каждая из них надолго западала в душу, заставляла серьёзнее и глубже оценивать чекистскую службу, более строго и самокритично относиться к самому себе.
— Надо помнить о самом главном, — не раз подчёркивал Янкин, — о том, что партия поставила перед нами задачу ни на день, ни на час не ослаблять борьбу с врагами Советской власти. Расслабимся, притупим бдительность, и беды не миновать — враги только этого и ждут.
А врагов у Советской власти было тогда много. На фронтах — озлобленный и беспощадный белогвардейский сброд. За границей — пышущие ненавистью империалисты Антанты. В нашем тылу — контрреволюционные заговорщики, шпионы, саботажники и диверсанты. Не меньшую ненависть, чем они, питали к Советской власти расхитители всех мастей, атаманы бандитских шаек, ворочавшие миллионными состояниями крупные спекулянты.
Особенную неприязнь вызывали у Янкина именно они. Яков Фёдорович даже заметно краснел, когда начинался разговор о спекулянтах.
— Ты не думай, — говорил он, — что матёрый «миллионщик» менее опасен, чем, скажем, белогвардейский шпион или отпетый бандит, с обрезом под полой подстерегающий сельского активиста на безлюдной дороге. Разоблачить вражеского разведчика, поймать и обезвредить бандита иной раз бывает легче, чем вывести на чистую воду и схватить за преступную руку осторожного, хитрого, изворотливого махинатора-спекулянта. Шпион чаще всего действует в одиночку, реже с небольшой, строго законспирированной группой своих сообщников. Он может провалиться в любую минуту, в любом месте: стоит сболтнуть, допустить неосторожность — и готов. Бандит неизбежно оставляет следы, по которым его рано или поздно найдут. А спекулянт? Попробуй разгляди его под маской скромного, незаметного советского специалиста в окружении десятков подкупленных им служащих. Так запрячет свои делишки во всяких там дебетах-кредитах и канцелярских гроссбухах, что сам черт ногу сломит! Он опасен, я бы сказал, в государственном масштабе. Разлагает людей, растлевает людские души, раз, — Яков Фёдорович начал загибать пальцы на руке, — подрывает основы всей экономики страны, два; разрушает нормальную работу промышленности, сельского хозяйства, транспорта, снабжения — всего народного хозяйства, три. Ясно тебе, почему спекулянты, валютчики, расхитители являются не меньшими врагами Советской власти, чем белогвардейцы, налётчики и бандиты всех мастей? Разговор у нас с ними может быть только один — как с самыми злейшими врагами трудового народа!
Он помолчал, щуря недобрые, беспощадные в эту минуту глаза, и продолжал уже немного сдержаннее, в товарищеском доверительном тоне:
— Только не забывай, Митя, что от нас, чекистов, требуется особенный, чуткий, очень внимательный подход к каждому человеку, пусть даже и показавшемуся на первый взгляд в чем-то виноватым. Ну, скажем, крестьянин, хотя бы и середняк, в базарный день привёз на городской рынок продать свои продукты: спекулянт он или не спекулянт? Конечно же, нет! В деревне сейчас ни гвоздя, ни подковы, ни кожи для сапог не достанешь. Вот и везёт. Сам впроголодь сидит, а десяток яиц, фунтик масла, полмешка муки на рынок везёт: продаст или обменяет на необходимое. Поэтому и требует от нас партия: «Тюрьма — для буржуазии, товарищеское воздействие — для рабочих и крестьян». И требование это — самое главное условие во всей нашей чекистской работе.
Яков Фёдорович ещё раз напомнил изданный незадолго до этого, в феврале 1920 года, приказ за подписью Ф.Э.Дзержинского, в котором особо подчёркивалась необходимость строжайшего соблюдения советских законов в работе органов Чрезвычайной Комиссии. «Прежде чем арестовать того или иного гражданина, — говорилось в приказе, — необходимо выяснить, нужно ли это. Часто можно, не арестовывая, вести дело, избрав мерой пресечения подписку о невыезде, залог и т.д.».
Приказ обязывал председателей Чрезвычайных Комиссий и членов Коллегии ЧК твёрдо знать все декреты Советской власти и неуклонно выполнять их, дабы не допускать ошибок.
Получали мы и другие аналогичные правительственные директивы о строжайшем соблюдении революционной законности. В одной из них не в первый раз подчёркивалось, что в тюрьмы должны идти только те люди, которые по характеру своих преступлений действительно представляют собой опасность для Советской власти. Лишь при соблюдении этих условий аресты будут иметь смысл. В противном случае шпионы, террористы и организаторы восстаний останутся на свободе, а тюрьмы окажутся заполненными людьми, допустившими непреднамеренные ошибки. Феликс Эдмундович не уставал напоминать: ни один рабочий, ни один крестьянин не должен быть арестован, если нет основательных, тщательно проверенных данных о серьёзности его проступка. И даже будучи арестованными, такие люди должны встречать со стороны чекистов по отношению к себе, к своим родным и знакомым как можно большую доступность и вежливость, не карательные, а воспитательные меры воздействия.
Вскоре и мне пришлось столкнуться с одним из подобных случаев.
В ЧК поступило коллективное заявление жителей пригородного села о том, что их односельчанин Пётр Завьялов открыто распевает белогвардейские частушки, призывающие к свержению Советской власти. Авторы заявления настойчиво требовали, чтобы Завьялов был немедленно арестован и привлечён к ответственности. Они подчёркивали, что больше не намерены терпеть этого антисоветчика в своём селе.
Ничего не скажешь, сигнал тревожный: под видом таких «частушечников» нередко орудовали самые махровые контрреволюционные агитаторы. Частушка, анекдотик, а там и провокационная сплетня, и пораженческий слушок пошёл-покатился от деревни к деревне, будоража крестьян. Не прими меры, не останови, и как пожар, как заразная эпидемия во все концы расползётся.
Яков Фёдорович, ознакомившись с заявлением, приказал мне:
— Разберись побыстрее и доложи, в чем там дело.
Разберись…
А как разобраться, если я и в селе этом ни разу не бывал.
Можно, конечно, поехать на место, поговорить с авторами заявления. Пока мы не знаем, кто его писал. Не попытка ли это оклеветать неугодного человека, руками чекистов свести с ним счёты? Бывало и так…
В тот раз я впервые самостоятельно разрабатывал предварительный план ведения следствия и поэтому, понятно, с волнением, даже робостью, понёс его на утверждение к председателю ЧК. Вопреки опасениям, Яков Фёдорович отнёсся к нему положительно:
— Что ж, посылай повестку. Явится «певец», посмотрим, как с ним быть.
И Петру Завьялову в тот же день была отправлена повестка с вызовом в ЧК.
Ожидали мы, судя по тексту заявления, по меньшей мере взрослого парня-пройдоху, внешний портрет которого я даже успел себе мысленно нарисовать: этакий изворотливый тип с бегающими глазками, с обтекаемо-скользкими словечками и фразами. А явились два человека: симпатичный, лет сорока мужчина с русой бородой и подросток-мальчишка с румянцем во всю щеку, с весёлой лукавинкой в озорных глазах.
— Вызывали? — спросил старший, протягивая повестку. — Пётр Завьялов. По какому, извините, вопросу?
— Прошу присаживаться, — чуть растерявшись, пригласил я. — Этот товарищ… с вами?
— Тоже Пётр Завьялов. Сын. Так которого же из нас, разрешите узнать?
Чувствуя, что краснею, я не сразу сумел найти подходящие слова для ответа. Вот ведь какие ситуации иной раз подстраивает жизнь: кто же из них двоих частушечник? Кого односельчане решили гнать в шею из родной деревни? Неужели этого добродушного русобородого дядьку с умными и приветливыми глазами? Вряд ли он будет распевать подобные частушки.
Для начала пришлось попросить его рассказать о себе.
Завьялов охотно рассказал о том, что родился в семье крестьянина-середняка, служил до революции в царской армии и воевал на империалистической, кормил в окопах вшей «за бога, царя и отечество». Домой вернулся после ранения, а дома беда превеликая: жена умерла, оставив троих детишек, и правит хозяйством подросток — старшая дочь…
— Так что вы, товарищ, спросить хотели? — поинтересовался Завьялов-старший.
А я и не знал, обижать его своим вопросом или нет. Язык не поворачивался спросить: скажите, мол, давно ли вы занимаетесь сочинительством антисоветских частушек? И вместо отца обратился к сыну:
— Ты любишь петь?
— Ещё как! — расплылся в улыбке мальчишка.
— И какие же песни тебе нравятся?
— Разные. Про буржуев, про… — и умолк, испуганно покосившись на отца.
«Вот, значит, кто из них антисоветчик-частушечник, — подумал я, — вот кого требуют авторы заявления в три шеи гнать из их села…» Я знал, что в таком возрасте никто не гарантирован от шалостей, за которые обычно наказывают «семейным судом». Но строго спросил:
— Расскажи-ка толком, кто тебя научил разную дрянь петь. Сам знаешь какую: не только про беляков и буржуев.
Завьялов-младший поднял доверчивые, виноватые глаза:
— Так ведь разное у нас поют. Кто одну, кто другую частушку. Особенно, когда в праздники самогона напьются и по селу с гармошкой ходят. Поют, а я запоминаю, да и давай после перед ребятами нашими голосить. Разве нельзя?
— Можно-то можно, да только не каждую частушку петь надо. Себя и отца позоришь. Хочешь знать, что о тебе односельчане пишут? Будто ты сам сочиняешь вредные частушки про Советскую власть. Правда это?
Парень вскочил со стула, замахал руками, забожился:
— Враки все, чистые враки, чтоб мне сквозь землю провалиться! Ванькина это работа: полез на меня с кулаками, а я ему юшку спустил. Вот и написал, чтобы отомстить.
— Может, и Ванька писал, — пришлось согласиться, — но почему же и другие заявление подписали?
Молча наблюдавший за нами Завьялов-старший решил вмешаться:
— Вы не сомневайтесь, я со своим огольцом по-свойски поговорю. Так, что больше не запоёт…
Жалко мне стало парнишку. И я повёл с Завьяловыми обыкновенный житейский разговор: о том, почему не всякую частушку следует не только петь, но даже запоминать; как многие озлобленные враги, настоящие, а не мнимые антисоветчики, стараются навязать доверчивым людям, вложить им в уши свою мерзопакостную, насквозь лживую и клеветническую стряпню. И к каким серьёзным неприятностям может это в конце концов привести честного человека.
Напоследок попросил старшего Завьялова:
— Вы сынишку не трогайте, не надо. Со всяким ошибка может произойти. Важно понять её и больше не повторять, а порка в этом деле не помощник.
И когда уже прощались, спросил у Петра Завьялова-младшего:
— Честно скажи: не будешь петь?
— Ни в жисть! — поклялся он. — Отсохни язык, если совру! А от кого другого услышу, пусть на себя пеняет — спуску не дам.
И тут он рассказал, кто его учил петь антисоветские частушки.
Расстались мы дружески, договорились, что никогда больше не будем встречаться по таким делам. И не встречались. Но все же, пожимая руку отцу, я посоветовал:
— Расскажите об этом случае вашим коммунистам и бедняцкому активу. Надо усилить воспитательную работу с молодёжью, хорошенько присматривать за ней.
Так закончился этот разговор. А ведь могло быть иначе. Не помоги мы пареньку, не образумь и не защити его от ошибок, и те же кулацкие сынки постарались бы втоптать его в грязь.
Я сразу же доложил Якову Фёдоровичу о том, что мне стало известно о частушечниках. И он поручил начальнику оперативного отдела заняться настоящими антисоветчиками. У чекистов не было оснований миндальничать с ними.
Время было тревожное. Страстный призыв В.И.Ленина звал народ на борьбу с внутренними врагами с не меньшей силой, чем на смертный бой с белогвардейскими ордами и иностранными интервентами.
Звала партия и нас, липецких чекистов, на борьбу со злостными расхитителями народного добра и матёрыми спекулянтами, которые с некоторых пор свили гнездо неподалёку от города, на узловой станции Грязи. Сигналы, один тревожнее другого, поступали оттуда в ЧК чуть ли не каждый день. То бесследно исчезали вагоны, гружённые зерном. То оказывались пустыми платформы, ещё недавно наполненные до краёв каменным углём. То промышленные предприятия в ближних и дальних городах били тревогу — пропало направленное к ним сырьё.
Грязинские железнодорожники беспомощно разводили руками:
— Сами не можем понять, что происходит…
Дошло до того, что даже Липецкой электростанции грозила остановка: не стало нефти. А между тем на станцию давно поступило извещение о том, что из пункта отгрузки цистерны с нефтью были отправлены точно в срок.
Я.Ф.Янкин сам занялся расследованием этого более чем подозрительного исчезновения.
— Пока нам известно только одно, — говорил он на совещании оперативных работников ЧК. — Мы достоверно знаем, что на станции Грязи орудуют прожжённые ворюги, ворочающие миллионами золотых рублей царской чеканки. На железнодорожном узле процветает безбожная, в огромных размерах спекуляция наворованными у государства мануфактурой, углём, хлебом и нефтью. Спрашивается: кто, кроме спекулянтов-оптовиков, может быть заинтересован в такого размаха «коммерческих» операциях? Кому могла понадобиться нефть, предназначавшаяся для электростанции? Возможен такой вариант: одновременно с этой нефтью через станцию должны были проходить цистерны в какой-нибудь другой город, и железнодорожники перепутали, заслали наш груз не по адресу. А если нет? Если произошла не путаница, а самое обыкновенное хищение? Или снабженцы электростанции вошли в сделку со спекулянтами и за крупную мзду переотправили своё топливо в другое место?
Яков Фёдорович взял со стола бумажку, посмотрел в текст.
— Учтите, товарищи, электростанция может вот-вот остановиться, — продолжал он. — А с ней и все городские предприятия. Уездный комитет партии под мою личную ответственность обязал нас в ближайшие дни распутать этот клубок. И мы обязаны его распутать.
Сразу же после совещания на станцию Грязи выехала группа оперативных сотрудников ЧК вместе с известным нам своей честностью работником городской электростанции. Прибыв на место, они привлекли к работе и чекистов-транспортников железнодорожного узла. Начались осторожные, скрытые от всех поиски хотя бы одного, пусть незначительного, звена в преступной цепи.
Нет, через станцию нефть никуда больше, кроме Липецка, проходить не должна была. На путях узла в эти дни не разгружалась ни одна цистерна с топливом. Нет, для электростанции нефть все ещё не поступала…
Так где же тогда нефть?
И тут Якова Фёдоровича осенила идея: а что, если наш представитель электростанции, попав в безвыходное положение, согласится мнимо купить топливо за любую, самую баснословную сумму? Сколько запросят, столько и отвалит наличными, хоть через банк. А не захотят — любым другим путём.
Может состояться такая сделка или не может?
Слушок о «щедром» клиенте пошёл, побежал по всему пристанционному посёлку.
— Мне бы цистерны две-три, и я спасён, — вздыхал за графинчиком водки в станционном ресторане представитель электростанции в окружении каких-то, неизвестно откуда появившихся личностей.
Чекисты волновались: неужели не клюнут? И только когда к безутешному «клиенту» подошёл моложавый на вид мужчина лет сорока пяти в добротном коричневом костюме, когда подозрительные личности поспешили немедленно исчезнуть, чтобы не мешать, оперативные работники поняли: главный клюнул!
Он был и раньше известен ЧК, этот главный, некий Котляревский. Известен, но неуловим, настолько изощрённо, осторожно и тонко проделывал он все свои махинации через подставных лиц. Не пойман — не вор. Котляревский ещё ни разу не попадался с поличным.
Вечером представитель электростанции докладывал Якову Фёдоровичу все, что удалось выведать у Котляревского. Этот доклад превзошёл самые смелые предположения чекистов. Оказалось, что на станции Грязи орудует не просто шайка проходимцев, а целый жульнический трест расхитителей народного добра со своим юридическим отделом, снабженческим аппаратом и даже с собственным счётом в государственном банке, замаскированным под видом государственной хозяйственной организации! У грабителей для этого было все: штампы, печати, официальные служебные бланки. Поэтому и крупнейшие афёры сходили им с рук.
— О чем же вы договорились? — спросил председатель ЧК. — Сумели найти общий язык?
— О, ещё как! — улыбнулся работник электростанции. — Но, знаете ли, и хитёр же, бестия, и осторожен: такому палец в рот не клади. Прежде всего, и притом самым официальным тоном, потребовал предъявить ему мои служебные полномочия вплоть до удостоверения личности. Я было подумал: не маху ли дал, не собирается ли он тащить меня за шиворот к вам в ЧК? До того строг — не приведи господи! И осведомлён, ой как осведомлён во всех наших бедах и нуждах. Точнее самого изощрённого главбуха знает, сколько топлива нам нужно в сутки, на какой срок хватит теперешних запасов, когда получим очередной груз. Лишь после всего этого согласился, да и то в виде исключения, оказать помощь. Мол, не останавливать же производство городским фабрикам и заводам, не сидеть же людям по вечерам без света. Благодетель, и только!
— Сделка уже состоялась?
— Завтра подписываем обоюдное соглашение. Не как-нибудь, на официальных бланках: трест нам — нефть, мы ему — денежки со счета на счёт, обязательно через банк. Честь по чести, на законных основаниях.
— И много заломил?
— Уйму! За эту сумму не две цистерны, а целый эшелон цистерн с топливом у государства можно получить.
— Когда же поступит нефть?
— Откуда направят, не знаю, но телеграмму об отправке нам нефти Котляревский пошлёт куда-то после того, как наше соглашение будет подписано.
Яков Фёдорович был явно доволен состоявшейся договорённостью «высоких сторон» и крепко, от души пожал работнику электростанции руку:
— Желаю успеха. А все остальное мы берём на себя.
Утром фиктивное соглашение с воровским трестом было подписано. Через полчаса Котляревский сообщил «клиенту», что цистерны с нефтью для электростанции находятся в пути. Оставалось последнее: рассчитаться за «товар».
Но получить деньги Котляревский не успел — был арестован. Главарю жульнического треста не оставалось ничего иного, как рассказать на допросе о том, с чьей помощью и как творил он свои преступные дела. А заодно назвать и сообщников, всю свою агентуру — прожжённых жуликов с немалым уголовным прошлым, бывших купцов-толстосумов, спекулировавших награбленным, и тех работников железной дороги, которые, погнавшись за лёгкой наживой, вступили в преступную связь со всем этим сбродом.
Спекулянтской шайке на станции Грязи пришёл конец.
ПАРТИИ РЯДОВОЙ
В конце ноября 1919 года в молодой Стране Советов широко проводилась первая Партийная неделя.
В эту неделю в тылу, на фабриках и заводах, на фронте лучшие, проверенные в борьбе с разрухой и в боях с белогвардейцами советские люди вступали в ряды Российской Коммунистической партии (большевиков). Вступали, чтобы ещё настойчивее и самоотверженнее бороться за правое дело рабочих и крестьян, за скорейшую и окончательную победу над белогвардейцами.
— А ты? — спросил меня в эти дни Сергей Филиппович Балмочных. — Ты думаешь о вступлении в партию?
Вопрос не застал врасплох: как мог я не думать, не мечтать о том, чтобы стать коммунистом! Но примут ли? И откровенно признался другу:
— А вдруг откажут?
— Почему?
— Мало ли… Подам заявление, а товарищи скажут: молод ещё, за какие заслуги его принимать?
— Чудишь, сынок, — добродушно усмехнулся Балмочных, — кое-что ты уже сделал в комсомоле. И сейчас делаешь. Вместе со зрелыми, преданными революции людьми сейчас в партию вступает и молодёжь. Так что не сомневайся, поддержим.
Может быть, старый рабочий-чекист прав? Может, напрасно я выдумываю разные трудности и преграды? Ведь знают же меня в городе, — многие знают и по недавней работе в уездном комитете комсомола, с которым не порываю связь, и по теперешней работе в Чрезвычайной Комиссии. Разве нет в Липецке молодых парней, которые уже носят партийные билеты?
Один человек мог разрешить сомнения: председатель ЧК. И я отправился к Якову Фёдоровичу Янкину.
Он выслушал меня как всегда, с дружелюбным вниманием. Помолчал, подумал. Наконец спросил:
— А сам ты как считаешь?
— Да я всей душой!
— Всей души мало, Митя. Душа — это прежде всего настроение человека, не так ли? А партия — самое дорогое и великое, что у нас есть. Идти в неё должен только тот, кто готов отдать себя партии целиком.
Я встал со стула, вытянулся и сказал:
— Готов… На всю жизнь…
— Если так — иди.
Ту ночь я опять провёл не дома, а в служебной комнате, в ЧК. Сидел за столом, один за другим исписывал листы бумаги и, комкая, тут же швырял в раскрытую дверцу печки. Лишь тот, кому довелось писать заявление о приёме в партию, поймёт, что испытывал в ту далёкую ночь шестнадцатилетний юнец.

Читать книгу дальше: Смирнов Дмитрий Михайлович - Записки чекиста