Рибенек Александр Вадимович - Гиблое место - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Здесь выложена электронная книга Шаг с крыши автора, которого зовут Погодин Радий Петрович. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Погодин Радий Петрович - Шаг с крыши.

Размер файла: 373.84 KB

Скачать бесплатно книгу: Погодин Радий Петрович - Шаг с крыши




Радий Погодин
Шаг с крыши
СИНЯЯ ВОРОНА

Было раннее утро. Было тихое небо.
Просыпался город, зажигал пожар звуков. То там брякнет, то в другой стороне фыркнет. Громко, как по наждачной бумаге, метлы шуршат. Горят фонари, потому что их погасить забыли. И солнце светит.
Просыпались помаленьку люди в домах, умывались туалетным мылом.
Витька сидел на крыше, прислонясь к холодной печной трубе, ощущал в карманах тяжелый груз: гвозди, шурупы, ириски «Тузик», отвертку, плоскогубцы и молоток.
Вокруг Витьки размахнулось кошачье приволье – железная городская пустыня до самого горизонта. Небо на краю города стоит стоймя, словно редкая занавеска или стеклянная перегородка, словно оно отделяет город Ленинград от натуральной природы, от лесов, полей и так далее.
– Я вам всем докажу! – говорил-горячился Витька. – Сегодня вы все убедитесь. И Анна Секретарева тоже убедится! Я, может, один такой в природе.
Витька ругал взрослых жителей, и ребят, и свою одноклассницу Анну Секретареву, а вместе с ними собак, и кошек, и прочее живое население города.
– Убедитесь, убедитесь. Точно я говорю. Я не зря на крышу вылез такую рань. И вы, воробьи собачьи, тоже узнаете.
Забегая вперед, можно объяснить, что никто, никогда так и не узнал, за каким славным делом Витька Парамонов вылез на крышу, потому что вдруг:
– Каракуты кружевары. Каркаруны каркадары! – произнес что-то по соседству с Витькой очень серьезным глуховатым голосом.
Витькино лицо поскучнело.
– Громкоговорителей понавесили – только хрипят, – сказал Витька. – Я бы починил, но ведь кто заметит, что это я починил? Никто! Хоть и говорят все, что дети – цветы жизни, но на самом деле мы – трава. Нас замечают только, когда мы мешаем.
– Крагли кругли перевертки, – сказал голос. – Носовертки круглокрутки.
Витька крикнул:
– Да заткнись ты!
– Кружит, кружит круглеца лампа дрица хоп ца-ца, – ответил ему голос довольно вежливым тоном и добавил: – Пожалуйста, сам заткнись.
Витькино лицо удлинилось книзу, так как Витькин рот от удивления открылся.
– Что? – спросил Витька.
– Что, да что, да чур-чура со вчера и до вчера, крали, крали…
Витька обернулся круто и увидел на соседней крыше большую синюю ворону.
– Это ты говоришь?
– Это я говорю.
– А ты чего синяя?
– От натуги.
Витька глаза протер, головой покрутил, даже стукнул себя кулаком по лбу в надежде, что ворона исчезнет. Но ворона никуда не исчезла, даже напротив, очень спокойно и равнодушно принялась чистить свои синие перья.
– Ты мне не ври, что это ты говоришь, а то я тебя сейчас гвоздем. Вороны никогда не разговаривают.
– Раз в сто лет разговаривают, – сказала ворона. – И не отвлекай меня, я колдую. Раз в сто лет я колдую. От этого и посинела… Шипит шпынь на шпыня и шпыняет шпыня…
– Я тебе точно говорю, – пробурчал Витька не очень уверенно. – Я сейчас за себя не ручаюсь. Я как дам гвоздем! – Витька вытащил из кармана большой барочный гвоздь-костыль.
Ворона посмотрела на этот костыль круглым презрительным глазом, но на всякий случай подвинулась за трубу.
– И не хлопай глазами, – сказала она. – Ты думаешь, что ты спишь? А на самом деле ты вовсе не спишь. Ткни себе гвоздем в палец!
Витька вытащил из кармана гвоздик поменьше. Ковырнул себе палец. Боль почувствовал. Из ранки капелькой вышла кровь.
– Все натурально, – сказала ворона.
Витька сосал палец и думал в смятении. Раз в сто лет всякое может быть. И почему вороне не разговаривать, если уж она разговаривает, а Витька все вокруг видит в малейших деталях, не как во сне. Во сне всюду можно побывать, но не останется в памяти мелких подробностей. Во сне можно по берегу бежать, но ощущать будешь только свой бег, камушков под ногой не почувствуешь. Видеть будешь и речку, и берег, и дальний лес, но муху на пеньке не увидишь. И не страшно будет. Прыгнешь и полетишь. А сейчас Витьке не то чтобы страшно, но до жути понятно, что сидит он на крыше шестиэтажного дома и если лететь – только камнем. Если падать – только в лепешку. И муха – вот она. Ползает по трубе. Витька взял и поймал ее для проверки. Муха в кулаке загудела, защекотала ладонь.
– Сомневаешься, – сказала ворона. – Сомневайся. Сомнение, как говорят старшие, приближает нас к истине.
Видит Витька, что краска на крыше давно облупилась. Видит весь квартал внизу и узнает по повадке дворников. А они знай себе шаркают метлами по асфальту и ничего, кроме мусора, не замечают. Для них все люди – неряхи. Разве думают дворники о том, что рядом с ними свершается нечто великое?
– А ты зачем на крышу вылез? – спросила ворона. – У тебя что, бессонница? Нервы?
– Нервы в порядке. Я человек без нервов, – сказал Витька. – От меня весь дом с головной болью, а я хоть бы что. Хочешь ириску?
Ворона сказала «спасибо» и каким-то удивительным образом склевала ириску, даже не помяв фантика.
– А что ты можешь? – спросил Витька.
Ворона пожала плечами.
– Странный вопрос, если я волшебная. Все могу. Превращать могу. Могу превратить в осла, в козла, в муху, в слона и в верблюда. А хочешь – в красавца. Люблю красавцев. В кр-расавца! В кр-расавца!.. – Она замахала синими крыльями, затрещала сухими перьями. Посыпались с перьев голубые искры.
– Раскололись небеса, развязали пояса. Краше, краше красота! – закричала она трубным криком.
Витька прижался к железу, так как почувствовал внутри себя какое-то болезненное движение и перестройку клеток.
– Ты перестань! Перестань! – крикнул он. – Мне в красавца не надо. Ты что? Зачем мне в красавца?
– А что ж тебе надо? – спросила ворона. – Все у тебя есть. Вон ты какой упитанный. Обут-одет. В школу ходишь… И не мешай мне работать. Я один раз в сто лет колдую. Только теряю с тобой драгоценное время. И отодвинься, пожалуйста. Не то превращу тебя ненароком во что-нибудь медное.
– Почему медное? – спросил Витька, нервно поеживаясь.
– Я на медь колдую. Сейчас меди по всей земле мало. Всю медь на памятники извели.
– Не ври! На земле еще много меди!
Ворона глядела на него понимающе. А Витька, как говорится, устыдился и покраснел. «Что бы у этой вороны потребовать? Может, попросить ее, чтобы я стал отличником, чтобы у меня эта усидчивость образовалась. Тогда Анна Секретарева язык прикусит…» Но из всех знаменитых людей, чьи биографии Витька читал и чьи рассказы слышал, отличниками в шестом классе были одни шахматисты. «Шахматистом я не хочу», – думал Витька.
Ворона постучала ногой по железу.
– Ну, чего тебе, Витька Парамонов, надобно? Ну, давай спрашивай.
– А чего ты обо мне заботишься? – проворчал Витька. – То – не мешай. То – давай спрашивай…
Ворона почесала грудь клювом.
– Все равно от тебя не отвяжешься. Исполню одну твою просьбу и с глаз долой, из сердца вон. У меня, брат, время дороже денег. Быстрее спрашивай, не то рассержусь.
«Может быть, речку у нее попросить с песочком желтым, чтоб возле дома протекала, чтобы все ребята купались в ней и ныряли? Речку Парамоновку!» Но тут же сообразил Витька, что в Ленинграде и без того речек много и в этих речках милиция купаться не разрешает. Витька вздохнул тяжело:
– Слушай, а нельзя ли мне куда-нибудь туда, а?
– Куда туда?
– Ну, туда, подальше. – Витька в голове почесал. – Ты, наверно, и не поймешь.
– Я проницательная – разберусь.
– Родился я, понимаешь, не вовремя. Поздно я, понимаешь, родился. Дел сейчас для меня никаких. Стараешься, стараешься, а никто не ценит. Только ругают. Родителей вызывают…
– Дети есть дети, – сказала ворона. – Наглы, крикливы, смелы. Это возрастное. Это пройдет.
– И смелость пройдет?
– И смелость у некоторых.
– Только не у меня! Эх, родиться бы мне лет на пятьдесят пораньше. Я бы всем показал. Я бы, может, с самим Чапаевым воевал вместе. Острая сабля в одной руке, наган вороненый в другой. На груди орден. А сам весь на лихом коне… А если совсем раньше родился, я с д'Артаньяном бы. Я бы, может, сам д'Артаньяном сделался. Шпага в одной руке, пистолет однозарядный в другой, на голове шляпа с пером. Кони подо мной падают, а я вперед скачу. Ура! А эта Анна Секретарева мне раны перевязывает и плачет. И пусть плачет, пусть. Ей полезно.
– Короче, – сказала ворона.
– Я и говорю. А сейчас зола. На Луне никого, и на Марсе никого. Ни новой земли не откроешь, ни подвига не совершишь!
– Еще короче, – сказала ворона.
– Еще короче? Нельзя ли мне куда-нибудь туда? К д'Артаньяну.
– Шуруй, – сказала ворона. – Произнеси заклинание: «Каугли маугли турка ла му, сунду кулунду, каракалунду, чурики жмурики черк». Представь время, в которое хочешь попасть, и шуруй.
– Каугли маугли, – поспешно забормотал Витька.
– Погоди, погоди. Прежде из карманов все выброси.
Витька все из карманов выложил: и гвозди, и молоток, и отвертку.
– Ириски тоже нельзя?
– Нельзя. И ремень тут оставь. И спички. И ничего с собой нашего: металлического, пластмассового, бумажного, горючего и прочего. Очень сильные встречные магнитные потоки будут. За паралаксом следи. А когда в искривление пространства войдешь, голову втягивай.
– Каугли маугли турка ла му, – забубнил Витька.
– Постой, постой. Не торопись! – прикрикнула на него ворона. – У тебя язык вперед головы думает. А обратно как?
– Не надо мне обратно!
– Ду-урак ты, братец. – Ворона головой покачала, ногой по железу царапнула. – И заруби на носу – обратно те же слова. Так же представь время, но…
– Что еще?
– Заклинание подействует только тогда, когда ты окажешься в тупике транзитного состояния.
– А как я узнаю-то про этот тупик?
– Как узнаешь? Когда у тебя будут неприятности чрезвычайные, тогда и узнаешь. Это оно и есть. Понял? Неприятности чрез-вы-чай-ные.
– Каугли маугли турка ла му, сунду кулунду, каракалунду…
Телевизионная мачта пошла плясать по окраинам города. Двести самых ранних трамваев вышли из парков, побежали цветными змейками. Ворона стала ослепительно синей. Витька еще увидел Кронштадт в пене белых приближающихся кораблей.
– …Чурики жмурики черк… Ап… Ап… – Витькой вдруг овладел чох и так засвербил в носу, что все мысли из Витькиной головы вылетели. – А-ап… – Витькина голова стала пустой, как кастрюля в посудной лавке.
И тотчас лохматыми черными хлопьями завинтилась тьма. Сквозь нее, будто фары автомобилей, ринулись стремительные огни. Тьма завинтилась еще круче, стала плотной, подхватила Витьку и понесла.
АНУКА

Витька летел с блаженным зудом в носу. С электрическим треском лопались возле ушей огненные полотнища. Мгновенные змеевидные ленты в зеленом сиянии прошивали Витьку насквозь, словно Витька был облаком. Бесчисленные искры уносились в багряную мглу, порождая звук простой и естественный, как движение ветра в печной трубе.
– Ап…
Скорость полета вызывала в Витькиной пустой голове вибрацию, но самого полета Витька не чувствовал. Все двигалось вокруг и мимо него, а сам он как бы висел на месте.
– Чхии…
В тот же миг светоносные спирали померкли, звук перешел в басовую ноту и устремился вдаль, словно шум уходящего поезда.
Витька еще раз чихнул и затрясся. Его толкнуло в ноги, пихнуло в спину. Повалило лицом в спекшийся мокрый грунт.
Вокруг была чернота.
– Ослеп! – закричал Витька и не услышал своего голоса и языка своего во рту не почувствовал.
– Ослеп и оглох…
Чернота вокруг была влажная, неподвижная.
– А-а-а-а! – закричал Витька, мокрея от страха.
– Аа-аа-аа-аа!! – закричало вокруг. Тьма всколыхнулась, пошла на Витьку многими жуткими голосами. Тоскливый хохот ударил откуда-то сбоку, снизу, пополз на него сиплый удавленный кашель.
– Ой, мама, мама, мама, мама… – Витькин голос стал сладким от ужаса. Витька прижался к земле – лоб расцарапал.
И тут услышал Витька слова:
– Кто здесь?
– Я! Я! Караул! Спасите!
– Я не может подняться? Я умирает?
– Нет, я вроде живой! – Витька вскочил на ноги, треснулся темечком обо что-то острое. – Ой, убивают!
– Пусть Я выйдет из-под висячих камней.
– Я не вижу, куда идти.
– Я не умеет видеть в темноте?
– Что я кошка, что ли? – слабея от отчаяния, сказал Витька.
– Анука умеет видеть в темноте лучше кошки.
Кто-то взял Витьку за руку и повел.
Темнота слегка поредела. Витька увидел перед собой невысокого гибкого человечка. Спросил шепотом:
– Ты кто?
Человечек отпрянул от него, выставил перед собой длинное узкое оружие.
– Я не один? Кто еще есть в пещере?
– Чего ты? Чего ты? – попятился Витька. – Я один. Не видишь, что ли? Здесь только мы – ты и я.
Человечек замахнулся своим оружием.
– Я говорит много и непонятно. Пусть Мы и Ты выйдут. Скажи, чтобы Мы и Ты выходили.
– Говорю тебе, я один.
– Тогда зачем Я сказал Мы и Ты?
– А как же сказать-то? Это ж местоимения.
Человечек замахнулся копьем в темноту.
– Анука не боится местоимений! Анука убила столько шакалов, сколько пальцев на обеих руках. Анука убила волка и раненого леопарда. – Она заглянула в самые темные уголки пещеры. Крикнула: – Пусть местоимения выходят!
Не верил Витька, что случается у людей панический страх, а тут вдруг поверил. Поверишь, когда стоит перед тобой некто да еще копьем машет направо-налево, а у тебя при этом даже паршивой рогатки нет.
Ударился Витька в панику!
– Зачем? Не желаю! Караул! Милиция!
Но, видать, на всякое страшное есть кое-что еще пострашнее: возле входа в пещеру раздался такой жуткий звук, словно кто-то толстые листы железа рвет, как бумагу. Рвет и бросает.
Витька лицо в землю спрятал – в голове у него белый снег в черных пятнах.
У входа в пещеру снова зарычало-заскрежетало-завыло.
– Тигр, – сказала Анука.
– Каугли маугли турка ла му! – закричал Витька. Витька торопился, часто глотал слюну и от этого чуть не задохся. Он пытался представить кухню, в которой всегда спасался от гнева родительского под бабушкину защиту. И свою родную-дорогую бабушку. Но вместо этого прорисовывались в Витькиной голове всевозможные зигзаги, словно кривой дождь, серый и серо-зеленый. – Сунду кулунду, каракалунду, чурики жмурики черк! – Заклинание Витька, может быть, раз двадцать сказал. Но даже с места не стронулся.
У входа в пещеру тигр рыл землю когтями, рыл и швырял.
– Тигр сюда не войдет, – успокоила Витьку Анука. – Здесь жил пещерный медведь. Здесь очень сильный запах медведя. Тигр никогда не набросится на медведя. – Анука внезапно вскочила и закричала: – Анука не боится тигра с большими клыками. Анука вырастет и убьет тигра.
Витька попятился на четвереньках.
– Чего ты, с ума сошла? Может, он саблезубый, может, он махайрод? Может, он начихает на твоего медведя?.. Тигруша, иди, тигруша, гуляй!.. – закричал он ласковым голосом.
Тигр рявкнул сильно, мол, знайте, кто здесь самый свирепый, зевнул и заскакал куда-то мягким галопом.
– Сейчас будет утро, – сказала Анука. – Пусть Я не боится, тигр пошел спать.
Витьке показалось на миг, что он муравей на асфальте. Что сейчас опустится на него чей-то сапог.
– Каугли маугли…
В его мозгу появилась наконец нормальная мысль – почему же он здесь оказался?
– Чертова ворона, безмозглая птица. Что я в этой пещере делать стану? Больно надо. Всю жизнь мечтал.
Вдруг задрожала земля. Зазвенели в пещере каменные сосульки.
– Мамонты, – сказала Анука.
«Пулеметик бы хоть какой, – подумал Витька, – лучше бы крупнокалиберный…»
Анука тронула его за плечо.
– Пусть Я не боится. Мамонты людей не едят.
– Мне уже все равно. Ворона чертова. Каугли маугли. Легко ей говорить – турка ла му. Вообрази время, в которое хочешь попасть, и шуруй. А если я и мигнуть не успел. А если мне чихнуть захотелось. Ну, попадись ты мне в следующий раз – чурики жмурики…
– Я говорит непонятно. Чего хочет Я?
– В другое время хочу. Я не туда попал.
– Сейчас рассвет. Будет день.
– А-аа… – Витька махнул рукой. – Все равно я попал к дикарям. Больно надо.
Анука выпрямилась. Даже в темноте было видно, что у нее очень гордая поза.
– Хапы не дикари. Хапы самый сильный, самый умный род в саванне.
«Говори, говори, – печально подумал Витька. – Еще никто в жизни на отсутствие ума не жаловался. Все умные! И я хорош – чего я теперь делать-то стану?»
В пещеру полился розовый свет. Тьма отпрянула, ушла в углы, легла за камнями. Свет раскалялся, бурлил в проходе, падал сверху сквозь узкую щель сверкающим ливнем. В нем играла, переливалась вековая хрустящая пыль, сбитая с места потревоженными мышами.
Витька увидел сталактиты. В теплых лучах они казались влажными живыми клыками, а вся пещера разверстой горящей пастью. Витька увидел белые кости – остатки медвежьих пиров. Анука, она оказалась девчонкой с косматыми черными волосами, стояла на коленях посередине пещеры, смотрела на солнце и говорила голосом леса:
– Верхние люди не забывают людей земли. Анука соберет сладкие ягоды для людей неба.
На девчонке была леопардова шкура, тонкая шея схвачена ожерельем ярко-красных блестящих плодов. Возле смуглых коленок лежало короткое копье с острым каменным наконечником.
– Почему Я не благодарит верхних людей? Люди неба каждое утро зажигают большой огонь, чтобы согреть землю.
– Иди ты, – проворчал Витька. – Обыкновенное солнце. Светило. Раскаленные газы.
Анука вскочила. Закричала голосом быстрой реки:
– Пусть Я замолчит! Верхние люди, не слушайте Я, Я лишился рассудка.
Витька пожал плечами, сплюнул и почесался. При свете солнца девчонка выглядела не очень опасной.
– Дура ты. Тигра не побоялась, а солнца боишься.
Анука рассматривала его тревожными широко распахнутыми глазами. Потом она робко шагнула к нему, потрогала за рукав.
– Откуда Я взял такую гладкую шкуру?
– Сукно, – сказал Витька.
Анука кивнула.
– Я убил сукно и снял с него шкуру. Анука никогда не видела людей с такой серой кожей. Где живут серые люди?
– Сукно, говорю. Материя. Чего глаза выпучила? Материя обыкновенная.
– Хапы убили много врагов, – сказала Анука. – Хапы никогда не снимали шкуры с убитых. Такое у хапов не принято… К какому роду принадлежит Я?
Сам по себе вопрос не был ни злым ни ехидным, но Витька сразу почувствовал себя в ответе за все современное ему человечество.
– Я человек! – закричал он. – Человек я! А ты обезьяна, дура, макака!
Анука не обиделась, удивилась только.
– Почему Я кричит? Почему Я зовет обезьяну и дуру? Зачем Я надел эти копыта?
– Это ботинки! Что, ботинок не знаешь?
Витька сел, стиснул свою бедную голову ладонями. «Откуда ей знать ботинки». От этой мысли страх из Витьки совсем ушел. Вспомнил Витька, что не позавтракал сегодня. В глазах у него самопроизвольно возникли котлеты и яичница солнцеподобная.
– Ой, мама, мамочка, мама… – Витька вздохнул сокрушенно. – Проклятая ворона, не могла, что ли, предупредить? Я небось в первый раз, неопытный еще. А она, эта ворона окаянная, небось сто лет прожила, могла бы намекнуть, мол, не торопись – дело новое, необыкновенное. А она даже ириски отобрала. – Витька снова вздохнул – эх, жизнь! – и посмотрел исподлобья на доисторическую девчонку.
Анука стояла перед ним в вольной спокойной позе.
«Ишь ты, дикариха, а красивая. Если бы она у нас в классе училась, я бы, пожалуй, дружил с ней. Не то что Анна Секретарева с задранным носом».
– Чего глаза-то выпучила? – сказал Витька.
– Анука пойдет на охоту. Я умеет охотиться?
– Я умею читать про охоту.
– Что?
– Рисовать, – сказал Витька грустно.
– Что?
– Что я умею, тебе даже и вообразить недоступно в твоем темном мозгу. Приемник на транзисторах могу собрать.
– Это едят?
Витька поперхнулся и закричал:
– Не хлебом единым жив человек! Я на велосипеде кататься умею, на мотоцикле и на коньках! Чучело ты ископаемое. Макароны умею варить! – После макарон Витькина речь оборвалась. Открылось ему внезапно, что лишился он силы вещей, которые отчасти и делали его человеком.
Анука нетерпеливо ногой топнула.
– Что Я умеет делать?
– Тише ты, – сказал Витька печально. – Не напирай. Я должен подумать… Рыбу ловить умею!
Анука заулыбалась.
– Пусть Я поймает рыбу.
– Давай удочку.
– Я опять говорит непонятно.
Витька встал, показал ей, как закидывают крючок, как подсекают рыбу. Анука следила за его действиями, наморщив лоб.
– Удочку давай, говорю. У-доч-ку. – Витька почесал голову. – Впрочем, для тебя что удочка, что ракета – все равно туман. Заря человечества. Каменный век. Не умею я рыбу ловить без крючка. Ничего не умею! И отстань от меня. Может, я с голоду хочу умереть. – «Ну и попал, даже подзатыльник нельзя дать – копьем проткнет». – Тебя бы к нам. Мы бы тебе показали человеков. Увидала бы самолет, сердце бы от страха лопнуло.
– У Ануки нет страха. Анука не кричит «Ой, мама, мама, мама!» Человеки очень отсталые люди. Человеки ничего не умеют.
– Отцепись! Отцепись, говорю! – Витька бросился к выходу из пещеры. Анука догнала его в два прыжка. Схватила за шиворот.
– И не держи! – вопил Витька. – Я сейчас выскочу. Пускай меня тигр сожрет! Пусть меня мамонт затопчет!
В пещеру текли запахи трав. Солнце стояло как раз против входа, будто пылающая заслонка, которую отодвинь – и выйдешь в иной мир, привычный и безопасный.
Витька вырвался из цепких девчонкиных рук, шагнул было вперед, но тут перед ним в ослепительном солнечном жгучем потоке возникла четвероногая тень. Два прямых острых рога торчали над нею. И она двигалась прямо на Витьку.
Анука толкнула его за камень. И Витька почувствовал, сколько силы в ее тонких руках.
– Пусть Я молчит, – прошептала Анука, сжав копье побелевшими пальцами.
Низкоплечий, скуластый воин тащил на плечах раненого. Два копья торчали над ними. Две дубины, тяжелые и суковатые, и два каменных топора свисали к земле. Воин положил раненого, подсунул ему под голову камень. Раненый приподнялся, прошептал хрипло:
– Зачем Тых принес Тура в пещеру? Тур враг Тыха. Тур из племени хапов. Тых из племени хупов. Хапы и хупы воюют.
Низкоплечий скуластый Тых запустил обе руки в черные волосы. Казалось, он хочет раздвинуть черепные кости, чтобы дать своим мыслям свободу.
– Пещерный медведь повалил Тыха. Тур медведя убил. Тур спас Тыха. Тых не может убивать Тура.
– Война есть война. Тых знает закон войны?
Тых закрутился на месте, размахивая дубиной.
– Лучше оставить жизнь волку или леопарду, чем воину из враждебной орды. Хап, которого хуп не убил сегодня, придет завтра, чтобы убить хупа. Так было всегда.
– Тых знает закон людей?
– Знает, – прорычал Тых. Мускулы на его плечах вздулись. – Люди иных племен ненавидят друг друга больше, чем носорог ненавидит мамонта, – сказал он, почти задыхаясь.
– Тогда убей Тура.
Тых замахнулся дубиной, зарычал дико. И грохнул дубиной о соседний камень так, что твердое дерево лопнуло. И сказал изумленно:
– Тых почему-то не может.
Новое чувство пугало его. Он, наверно, страдал, слушая, как ширилась и добрела его дремучая душа.
И вдруг словно лопнул тонкий висячий камень.
– Тых из враждебной орды! Анука убьет Тыха! – Анука вскочила, замахнулась копьем. Но метнуть копье не успела – на ее руке повис Витька.
– Что ты делаешь? Они же нас, как клопов – одним пальцем!
Тых прыгнул к камню, схватил их обоих и приподнял.
Витька увидел каменные бугры мускулов, густую гриву волос, крепкие, свисающие козырьком брови.
«Все, – тоскливо подумал Витька. – Задавит…»
Воин бросил их на землю.
– Дети лягушек! Тых не воюет с детьми. Когда Тых был ребенком, дети не совались в раздоры взрослых. Дети почитали воинов и охотников, как шакалы почитают тигра. Сейчас дети отрастили длинные языки.
В этих словах Витька уловил что-то знакомое, видимо, вечное, но не успел обдумать и сообразить что. Анука вскочила, гордо вскинула руки над головой.
– Анука не дочь лягушки! Отец Ануки – вождь хапов Гы! – Она трижды подпрыгнула на одной ноге и трижды выкрикнула: – Хапы будут владеть саванной!
– Пока еще хапы не завладели саванной, Тых оттаскает Ануку за уши. – Тых попытался это проделать. Но Анука отскочила, едва коснувшись ногами земли.
– У Ануки сердце рыси, ноги оленя, глаза ястреба. Пускай Тых сначала догонит Ануку, потом угрожает.
Воин даже и не взглянул на девчонку. Он рассматривал Витьку, как рассматривают люди зверька незнакомой породы, не зная, что ожидать от него – а вдруг он тебе в глаз какой-нибудь гадостью брызнет.
Витька млел от смущения.
– Здрасте, – сказал он, шаркнув ногой. – Я с вами вполне солидарен – она много хвастает. Не мешает нащелкать ей для порядка.
Воин ему не ответил, только лоб сморщил, будто гармонист сомкнул у гармошки мехи. Витька облизал пересохшие губы.
– Я тут случайно… Пролетом…
Тых пощупал Витькину тужурку.
– Школьная форма, – сказал Витька. – Одежда.
Тых посмотрел ему на ноги. Витька съежился.
– Ботинки – кеды. Я уже объяснял товарищу, – он кивнул на Ануку. – П-популярно рассказывал.
– Из какого племени Я? – спросил Тых.
Анука засмеялась, задергалась, словно ее щекотали.
– Я из племени человеков. Человеки еще не научились выражать свои мысли. Человеки не страшны хапам и хупам.
Тых посмотрел на Ануку, словно учитель, попавший впросак.
– Пусть Анука подождет, пока ее спросят… Тых не слышал про человеков. Может быть, Тур слышал?
– Тур не слышал, – прошептал раненый. Глаза его были закрыты. На смуглых щеках уже появился серый налет. – Тур хочет мяса.
Витька почувствовал тревогу при слове мясо. И не зря он ее почувствовал, и вполне своевременно.
Тых смотрел на него остановившимися глазами.
– Охотник и воин не может без мяса, – бормотал он, плотоядно облизываясь. – Тых не ел со вчерашней зари…
В черных его глазах Витька заметил голодный блеск, «Сожрут, как кильку, с костями». Витька прыгнул за камень.
– Не ешьте меня, я невкусный!
Кому хочется погибать так бесславно. Принялся было Витька выкрикивать заклинания, но тут раздался Анукин голос. Звенело в нем бесстрашное возмущение:
– Разве хупы едят людей?!
Тых ответил с досадой:
– Теперь не едят. Хупы не берегут хороших традиций. – Он шмыгнул широким носом и вдруг спросил: – А что человеки едят? Раз они такие отсталые. – Тых даже и не старался скрыть простодушной надежды. – Человек человека ест?
– Что вы, что вы! – закричал Витька. – Мы травоядные. – В солнечном луче возле камня росла мелкая травка. Витька сорвал ее, принялся жевать. – Травоядные мы. Растительноядные. – И он улыбался, пуская зеленые горькие слюни. Анука поморщилась.
– Я умеет питаться травой. Я сын козла.
– Остришь, да? Пользуешься? Моего отца зовут Аркадий. Он кузнец на заводе. – В Витькином мозгу нарисовался отец в кресле с журналом «Наука и жизнь». Отец хотел, чтобы Витька стал кибернетиком. Мама хотела, чтобы Витька стал биологом. Бабушка – чтобы Витька счастливым был. – Не понимаете вы, – сказал Витька. – В растительной пище есть витамины.
Тых пощупал Витькины мускулы, согнул его руку, постучал ему по груди, отчего Витька закашлялся.
– От травы у людей не бывает силы. От травы бывает нежное мясо. Когда Тых был ребенком, люди иногда позволяли себе…
– Сейчас другое время! – твердо сказала Анука.
– Все течет, все изменяется. – Тых неохотно выпустил Витькину руку. – Пещерного медведя сожрали гиены. Есть нечего. Анука пойдет на охоту с Тыхом?
– Нет, – сказала Анука. – Тых враг.
– Когда Тых был ребенком, дети почитали за счастье пойти на охоту с настоящим охотником. Сейчас дети о себе много думают. Анука не хочет принести пищу раненому?
Анука опустила голову, пожевала немного свое ожерелье из ярко-красных плодов и забормотала, спрятав глаза в стреловидных ресницах:
– Тур научил Ануку метать копье. Тур научил Ануку считать добычу по пальцам. Научил находить плоды и съедобные корни. Научил выделывать шкуры животных. Анука пойдет на охоту с Тыхом. Анука добудет еду для Тура.
Витька снова подумал, что эта Анука девчонка совсем не плохая, даже, можно сказать, хорошая. А если бы ее подучить немного, то и совсем была бы что надо.
– Ты не бойся, – сказал он. – Днем хищные звери не ходят. Днем хищные звери спят. А какую-нибудь паршивую антилопу, так ее ведь можно в два счета…
Когда они ушли, Витька принялся слоняться по пещере туда-сюда. Он поддавал ногой мелкие камушки и блестящие белые кости. Скоро ему это надоело. «Что, я век буду тут сидеть?»
Выскочил Витька наружу. Поначалу он видел все вокруг смутно и неприязненно. Мамонты шли в высокой траве, темно-бурые, словно горы парной земли. «Приручить бы этих скотов: умные твари, сильные…» Вдали проскакали лошади низкорослые и косматые. «А этих-то обязательно. Вокруг пещеры вал насыпной, частокол от врагов. Со временем избы построим. Поля, конечно. Пшеницу!..» Возникали в Витькиной голове картины великих преобразований. И посередине новой счастливой жизни, на центральной площади возле Дома культуры увидел он статую в школьной форме на лихом коне.
– Да, – сказал Витька ответственным голосом. – Многое предстоит сделать. – И он направился обратно в пещеру, так как переполненная его душа искала общения.
Раненый Тур стонал. Выгибался.
– В груди у Тура зима, – хрипел он.
– Кофею бы или бы чаю. Вам согреться нужно. Горячего выпить. Почему они не развели костер? – спросил Витька.
– Что такое костер?
– Ну, огонь, чтобы чай вскипятить. Костерчик.
– Тур не понял всего. Тур понял, что Я говорит об огне, будто огонь младший брат Я. – Последние слова Тур произнес едва слышным, затухающим голосом.
– Никак умер?.. Анука! Анука! Тых! Где вы? – Витька выбежал из пещеры.
– Ану-ука-а!!! Ану-ука-а!!!
Мамонты, проходившие мимо, повернули головы. Глаза у них были голубые и тихие. Они подняли хоботы и затрубили. Заревели в кустах зеленые носороги с розовыми глазами. Закричали зебры и антилопы. Заверещали обезьяны на ветках.
В этом шуме и гаме услышал Витька скрипучий голос позади себя:
– Ты чего это панику поднимаешь?
На иссохшей кривой сосне сидела ворона – синяя.
– А-а, – сказал Витька. – Вот ты где, старая карга. Ты что наделала? Я куда просился? А ты меня куда загнала? Колдуй обратно.
– Я вас в первый раз вижу, – сказала ворона. – Вы, дорогой, что-то путаете.
– Ничего не путаю. Колдуй обратно, не то я тебя камнем…
– Крах, – сказала ворона. – Крум, крам, крупе… Та ворона была другая. Она еще не родилась. Она еще через пятьсот тысяч лет родится. Вы подождите. – Она поднялась с ветки, потянула на тяжелых крыльях к лесу, но воротилась вдруг и, кружась над Витькиной головой, сказала: – Мне представлялось, что в будущем люди будут вежливыми. Для людей очень важно стать вежливыми… Крах, крах! – И уселась на ветку. – Почему это я должна улетать? У меня дело. Я сейчас на огонь колдую. Тепло людям нужно. Без тепла люди – звери.
Витьку словно электрический ток ударил. Он бросился обратно в пещеру.
– Кремень нужно и еще другой, какой-то шпат. Нам же Костя вожатый показывал. Еще мху нужно сухого. – Витька набрал мху в расщелинах, наломал смоляных можжевеловых веток, надергал сухой травы и принялся кружить по пещере. Он поднимал камень за камнем, ударял ими друг о друга и отбрасывал.
– У них же кремневые наконечники!
Витька поднял тяжелое копье Тура.
Зазубренный клиновидный осколок маслянисто поблескивал.
И кто бы подумал, что этот паршивый камень положит начало цивилизации? Витькой овладело волнение – лоб вспотел, даже уши вспотели.
– Сейчас, сейчас… – Сыромятные ремни поддавались с трудом. Витька перебивал их попавшимся под руку камнем. Сколько открытий сделано так вот – случайным ударом. Он стукнул камнем по наконечнику. Посыпались искры.
– Ура! – сказал Витька. Еще раз ударил камнем по наконечнику, снова посыпались искры.
– Огонь, – услышал он сдавленный шепот. – Я спрятал огонь в эти камни? – Раненый Тур пытался подняться. В глазах его чернел ужас. – Огонь бросается с неба. Огонь не боится мамонтов и носорогов. Огонь не боится пещерных львов…
– А чего ему бояться. – Витька ухмыльнулся великодушно. – И вы не бойтесь. Привыкнете. Все дикари так огонь добывали. Примитивно. – Он протянул камни Туру.
– Холодные, – прошептал Тур. – Как огонь туда влез?
– Никуда огонь не влезал. И нет там огня. От удара искры летят.
– Я говорит непонятно. Тур сам видел огонь.
Витька отобрал у него камни, ударил ими друг о друга. Тур отпрянул.
– Не бойсь, – Витька пошлепал воина по плечу, – сейчас мы костерчик запалим. – Ударил раз, ударил два. Искры сыпались из камней фейерверком, но мох не загорался.
– У Сереги со второго раза вспыхивало. – Витька ударил еще раз, еще раз пятнадцать. Наконец маленький красный жучок слабо зашевелился в траве. Витька принялся на него дуть легонько. Жучок превратился в змейку, свернулся в клубок и прянул. Трава занялась, затрещала.
– Это будет вроде бы подвиг открытия, – сказал Витька, обмякнув от самодовольства.
Раненый Тур, превозмогая боль, с искаженным от страха лицом уползал за камень. Витька схватил его за ногу.
– Ты куда?
– Огонь, – шептал Тур. – Огонь пожирает все на своем пути. – И он пополз дальше.
– А еще лучший воин!
– Против огня бессильны лучшие воины.
Витька тянул Тура за ногу.
– Стой! Замри!.. Не то превращу в головешку! И не вздумай убегать. Турка ла му… – Витька утер пот со лба. Подбросил в огонь хворосту.
Тур еще больше съежился. Лицо его, суровое, узловатое, как сплетенье корней, сейчас было растерянным и беспомощным. Когда огонь разгорелся по-настоящему, когда наполнил пещеру теплом, Тур сказал:
– Огонь не движется. Я приручил огонь. Я великий воин.
– А как же иначе. – Витька плечи расправил, принял подобающую случаю позу. – Кое-что проходили. – Витька прыгнул через огонь, подставил теплу грудь и живот. – Не боись, не боись, – говорил он. – Подползай.
Придерживая рану, Тур поклонился Витьке, потом бросил в огонь веточку. Радость вспыхнула на его лице.
– Огонь не трогает Тура. Огонь берет пищу из рук… Старики говорят, кому удастся приручить огонь, тот покорит все соседние племена. – Вдруг лицо его потускнело, словно покрылось ржавчиной. – Но однажды огонь выскочит и пожрет победителей. Люди исчезнут, звери исчезнут. Только гады в болотах останутся жить да рыба в глубокой воде… – Тур устал, он дышал тяжело и все опускался к земле.
В пещеру вошли Тых и Анука. Тых нес на плече косулю, Анука тащила большую связку плодов и кореньев. Увидев костер, Тых выронил свою ношу. Анука спряталась за него.
– Пусть Я выбросит огненные камни, – говорил Тур. – Будет большая война. Тур знает…
– Темнота! Огонь – начало цивилизации. Огонь будет согревать людей. Я научу вас варить пищу и обжигать горшки, – развалясь и посвистывая, объяснял ему Витька.
– А сколько будет смертей?
Витькина поза стала менее уверенной.
– Потому что друг другу не верят, – сказал он вдруг решительно и угрюмо.
Оправившись от первого потрясения, Тых и Анука приблизились, но все же остались стоять на почтительном от костра расстоянии.
– Привет! – сказал Витька. – Пока вы охотились, я тут вон чего сделал. – И он простер над костром руку.
Тых поклонился.
– Я великий воин. – Он положил перед Витькой косулю. – Пусть Я возьмет себе лучшую часть.
Анука протянула Витьке плоды и коренья.
Витька взял их великодушно.
– Ну что – сердце рыси, ноги оленя. Человеки тоже кое-что умеют. – Витька выхватил из костра головешку. Анука взвизгнула, бросилась на землю.
– То-то, – сказал Витька. – Проси прощения.
– Анука обидела Я. Анука больше не будет, – сказала Анука смиренным голосом.
Витька швырнул головешку в костер.
– И не воображай. Подумаешь, убила раненого леопарда. Он, может быть, сам издох.
Анука осторожно бросила в огонь веточку. Тых завистливо чмокнул.
– Дети быстрее привыкают к новому, – сказал он и, пересилив в себе что-то этакое, тоже принялся бросать ветки в костер. Он выбирал ветки поменьше и, когда бросал, всякий раз отскакивал и пыхтел. Витька навалил поверх огня хворосту. Костер загудел. Витька посмотрел на Ануку грустно и снисходительно, как, наверно, волшебник смотрит на фокусников.
«Я их вроде уже люблю, – подумал Витька. – Вот ведь дикари, а тоже славные ребятишки». Картины прогресса прорисовывались в его воображении с такой дивной силой, что на миг Витька задохся.
– Я, если захочу, я вам порох придумаю.
Анука смеялась. Махала над головой факелом.
– Анука научится зажигать костры! – кричала она.
Тых тоже взял головешку.
– Огонь не трогает Тыха! Тых держит в руках огонь? – вопил он.
Тых и Анука раскачивались, стоя на коленях. Так, раскачиваясь, они встали на ноги и пошли плясать вокруг костра, выкрикивая гортанные звуки.
– Пусть Я уничтожит огонь, – повторил раненый Тур. Его голос был слаб. Голос его был неслышен.
Наконец Тых и Анука отплясали свое. Швырнули ветки в костер. Отдышавшись немного, Тых разрубил каменным топором тушу, Анука схватила кусок пожирнее. По ее рукам текла кровь. Анука вгрызлась в грудинку до самых ушей, как в ломоть арбуза. Витька сморщился.
– Дикари. Зачем же я огонь разводил? – Тыховым топором Витька нарубил мелких кусочков помягче, наткнул их на ветку и принялся на костре жарить. По пещере пошел вкусный запах.
– Что делает Я? – Ноздри у Ануки раздулись. Она вдыхала запах и жмурилась.
– Мясо жарю… Соли бы еще. Знаешь, что такое соль?
– Белые прозрачные камни, которые люди любят лизать.
– Вот и давай мне соль. Только давай не облизанную.
Анука сунула руку за пазуху, вытащила матовый соляной кристалл. Подала Витьке. Тых тоже вытащил соль.
И когда мясо поджарилось и даже по рваным краям слегка подгорело, Витька понюхал его блаженно. Снял кусочек. Обжигая пальцы и дуя на них, побросал с руки на руку, чтобы остыло. Посыпал солью и запихал в рот.
– Вкуснотища!
Анука медленно, сдерживая нетерпение и не отводя глаз от Витькиного рта, начала приплясывать и колыхаться. Пещеру заполнил негромкий урчащий звук, это Анука запела голосом живота, почуявшего наслаждение.
Витька снял еще кусочек, остудил немного, посыпал солью и протянул Туру.
– Попробуйте… – Другой кусок Витька подал Тыху и лишь последний Ануке, как самой младшей.
Наверно, с минуту в пещере слышались изумленные вздохи.
– Еще не то будет, – говорил Витька, выпячивая грудь. – Котлет нажарим. Горшки научитесь обжигать. Металл плавить. Варенье варить…
Тых давно уже проглотил мясо. Но все еще не мог прийти в себя от восторга. Он облизывал пальцы, ловил ноздрями слабеющий запах. Потом вдруг вскочил, насадил на копье целый окорок – сунул его в огонь. От костра пошел густой запах кухни.
– Я вас еще злаки выращивать научу. Заводы построим. Будете трудиться все, как один. Труд сделал человека!
Анука повесила на Витьку свое ожерелье. Простерла руки кверху.
– Анука поняла: человеки – верхние люди!
Витька уселся на камень повыше.
– А что, если разобраться, то человеки, конечно, верхние люди.
Тур и Тых распростерлись внизу, задрожали почтительно.
– Расскажи, как живут человеки? Человеки всегда едят мясо с огня?
– Всегда. И котлеты жарят… Бабушка как нажарит котлет – по всему дому запах. Даже соседи слюнки пускают…
Встанешь утром – зарядку сделаешь, умоешься в ванной, зубы, конечно, почистишь, а на столе уже блины со сметаной, а хочешь – с вареньем. В школу придешь, поучишься, поучишься, а на большой перемене – в буфет. Из школы придешь – щей кислых, погуляешь, в футбол постукаешь – и снова – ужин. Я на ужин котлеты люблю, я вообще котлеты предпочитаю.
– У верхних людей в каждой пещере огонь, – сказала Анука.
– Ну да, электрический.
– Анука глядит в небо по вечерам и видит, как верхние люди зажигают огни в своих пещерах. Наверно, готовят котлеты. А вокруг большого ночного огня, наверно, сидят и беседуют после удачной охоты.
– Очень похоже. – Витька кивнул. – И еще ездят друг к другу в гости. Сядут в автобус и поедут. Или ходят в кино и в театр.
– Анука хотела бы попасть к верхним людям.
Витька захохотал.
– Ишь ты. Для этого помереть нужно – короче, пройти эволюцию.
– Анука помрет! – Анука вскочила, схватила копье и наставила его прямо себе в сердце. – Анука хочет котлеты предпочитать!
Витька схватил ее за руки.
– Ты брось. Эволюция – это тебе не фунт изюма. Это процесс… Короче говоря – брось копье!
Тур и Тых стучали зубами от страха.
– Я великий воин! – вопили они. – Я научит людей обжигать горшки!
И никто не увидел, как в пещеру прокрался косматый лоснящийся парень в волчьей шкуре. Минуту пришелец с испугом смотрел на огонь, потом поднял дубину, норовя обрушить ее на Тыха.
– Тых, берегись! – крикнул Витька, он первый увидел пришельца.
Тых обернулся, ловко отпрянул от падающей на него дубины. Два неистово злобных тела, рыча, покатились по земле.
– Они задушат друг друга!
Анука выхватила из огня головешку, просунула ее между дерущимися. Тых и пришелец отпрянули друг от друга.
– Зачем пришел Глум? – спросила Анука.
– Вождь послал Глума искать Ануку. Вождь придет в ярость, когда узнает, что Анука сидит в пещере с людьми из чужого племени.
– Здесь Тур.
Только сейчас пришелец заметил Тура. Он подошел к нему, приложил почтительно руку к груди и вдруг закричал, вновь схватил оброненную дубину:
– Кто ранил Тура? – Он замахнулся, готовый кому-нибудь расколоть голову.
Тых поднял топор и опустил его медленно.
– Для воина радость убить врага, – сказал он. – Но сегодня Тых почему-то убивать не хочет.
Тур улыбался своим мыслям:
– Тур дрался с пещерным медведем. Тых помог Туру. Пусть Глум сядет к огню. Пусть попробует его тепла. Пусть попробует мясо, которое облизал огонь. Пусть будет мир в этой пещере.
Парень посмотрел на раненого темным непонимающим взглядом. Привыкший подчиняться, он сел к огню.
– Еще не было такого, чтобы хуп помог хапу. Может быть, в людях что-то испортилось?
Анука дала ему мяса с огня.
Они сидели все вместе и снова с восторженным изумлением жевали.
– Глум никогда не ел такого вкусного мяса. Кто научил Ануку есть мясо с огня?
Анука показала вверх, на Витьку.
– Я научил, – сказал Витька с подобающей случаю скромностью. – Я вас еще и не тому научу. Я еще научу вас щи варить.
Глум упал на колени, почтительно покрутил головой. Потом он долго смотрел в костер, то вытаскивал из огня недожаренный окорок, то горящую головню. Поразмыслив, он взвизгнул, схватил горящую головешку:
– Хапы будут владеть саванной! – и, гогоча, бросился вон.
– Так поступают шакалы, – завыл Тых. – Тых тоже возьмет огонь. – Он выхватил из костра головню. – Хупы будут владеть саванной!
Тур распростерся перед Витькой.
– Я видел? Будет большая война. Люди еще кровожадны и дики, люди еще не готовы владеть огнем.
«Опять за свое», – подумал Витька.
– Ерунда. Они не умеют сохранять огонь в пути. Эти головешки у них погаснут. Их нужно от ветра прятать.
Стоявшая в растерянности Анука выхватила из костра головешку.
– Анука быстра и бесстрашна. Анука сохранит огонь в пути. Хапы будут владеть саванной!
Костер зачах, развороченный.
– И у нее погаснет, – сказал Витька. – Весь костер расхватали.
Раненый Тур поднялся.
– Пусть Я уничтожит огонь. Пусть огонь не достанется никому.
– Что вам жалко, что ли? Пусть варят мясо, согреваются в стужу.
– Я не знает людей, хапы хотят быть сильнее хупов. Хупы хотят быть сильнее хапов. Люди никогда не признают, что они равны.
– Люди не могут жить без огня!
Тур взял копье, которое позабыла Анука.
– Пусть Я убьет огонь!
– Ни за что! Огонь нужен людям.
Тур замахнулся.
Витька расстегнул на груди рубаху.
– Ну, протыкай! Прометея тоже протыкали такие! – Витька думал, что погибать довольно обидно, никто и не узнает, как ты погиб, и не отметят в истории. Витька забормотал: – Каугли маугли турка ла му.
– Человеки воюют? – вдруг спросил Тур.
– Воюют! – крикнул Витька.
– Как же так? Разве человекам не хватает еды?
– Да протыкай ты! – крикнул Витька и еще быстрее забормотал: – Каугли маугли турка ла му…
В пещеру вошла Анука с черной головешкой.
– Огонь умер, – грустно сказала она. – Анука сохраняла огонь на груди. Но ветер унес его. – Она увидела Тура с занесенным копьем. – Тур хочет, чтобы Я ушел назад, к верхним людям?
Тур плюнул, опустил копье.
– Н-не п-проткнул, – пробормотал Витька. – З-зна-чит т-ты не прав…
В пещере загудело, завыло. Глум и Тых с черными головешками бросились к костру, который уже едва тлел. Они отнимали друг у друга огонь и кусались. Они затоптали костер совсем, а когда затоптали, уселись рядом и принялись выть от обиды. Они толкали друг друга локтями и выли.
– Глум, сын шакала, убил огонь.
– Тых, жалкая гиена, убил огонь.
Витька смеялся.
– Ой чудаки, – сипел он. – Да я вам сколько хочешь огня навышибаю.
Свет в пещере заколебался. Заслонив вход громадным телом, величественно вошел вождь хапов Гы.
– Где тут огонь? – спросил он.
Гы был страшен. В львиной шкуре, весь увешанный клыками диких зверей. Этих клыков было так много, что колени вождя слегка подгибались от тяжести.
– Гы спрашивает, где тут огонь? – повторил он голосом бури.
– Огонь умер, – клацая зубами и кланяясь, ответил ему Глум.
Анука хвастливо шепнула Витьке на ухо:
– Мой папаша.
– Кто приручил огонь? – спросил Гы голосом льва.
– Я, – сказал Витька.
Гы повернулся к нему, ударил себя в грудь, как в железную бочку.
– Я отдаст огонь хапам. – Гы подпрыгнул, издав воинственный клич. – Хапы будут владеть саванной.
Раненый Тур встал перед вождем.
– Огнем не должен владеть никто.
Гы подпрыгнул от удивления.
– Тур говорит, как враг.
– Огонь принесет беду. Тур не хочет, чтобы хапы и хупы убивали друг друга. Слишком много стало смертей на земле.
«Похоже, что он совершает подвиг», – тоскливо подумал Витька.
Гы схватил раненого за грудь.
– Тур обезумел. Огонь принесет победу! Тур видел, как этот серый Я добывает огонь?
– Тур видел. Тур знает эти камни. Но Тур не скажет! – Раненый воин повернулся к Витьке. – Пусть Я молчит тоже.
– Молчу, молчу, – сказал Витька.
Гы шагнул к нему, выпятив грудь. Но Тур снова встал на его пути.
– Гы не посмеет обидеть Я, иначе на землю спустятся верхние люди.
Гы зашипел от злобы. Вдруг он поднял дубину и замахнулся на Тура.
– Тур лучший воин хапов! – крикнул Глум.
– Тур был лучшим воином. Сейчас Тур – пища для гиен.
Тур защитил голову рукой, но удар был так силен, что он не устоял на ногах. Глум над ним наклонился.
– Тур ушел. Тур замолчал навсегда.
Вождь Гы осторожно приблизился к Витьке.
– Гы никого не боится, – сказал он, оглядываясь. – Если Я не скажет, Гы убьет Я, и дело с концом.
– Гы не имеет мозгов, – прошептал раненый Тур. – Если Гы убьет Я, Я уйдет к верхним людям и уже никогда не вернется, чтобы учить хапов.
– Молчи! – голос Гы как обвал. – Разговорчивая падаль! – Вождь метнул в Тура дубину.
– Все, – прошептал Витька. И вдруг бросился на вождя в комариной отваге: – Фашист ты паршивый! – и укусил его за ногу.
– Гы убил своего лучшего воина. Гы действительно не имеет мозгов, – сказал кто-то насмешливо.
В проходе стоял вождь хупов Крам. Из-за его спины выглядывал Тых. Крам огромный, как Гы. Клыками увешанный. Крам не в львиной, а в тигровой шкуре.
Он подошел к Витьке, уважительно поклонился.
– У хупов отличные мягкие шкуры. У хупов есть зубы волка, медведя и леопарда. Я сделает из этих зубов ожерелье. Я будет помогать вождю. Я станет получать лучшую долю охоты. – Он взял из рук Тыха шелковистую красную шкуру, накинул на Витьку и сцепил ее лапами, чтобы она не спадала. – Я будет кушать самое нежное мясо. Спать на ароматных травах.
Гы опомнился, взревел.
– Хапы получат огонь!
Вождь хупов Крам ловко отбил его дубину своей и опять улыбнулся Витьке.
– Надеюсь, Я видит, кто его друг?
– Крам говорит, как лиса. Все лисы трусы – все хупы трусы.
Палицы двух вождей скрестились с чудовищным треском.
– Пусть Глум приведет хапов!
– Пускай Тых приведет хупов!
Тых и Глум со всех ног бросились исполнять приказания вождей.
Вожди дрались. Их дубины сталкивались, как бревна, попавшие в водопад. Витька на них засмотрелся. На какое-то мгновение ему казалось, что он сидит в зале кинематографа, что рев и грохот низвергаются на него с экрана.
– Давай, давай! – закричал он. – Тресни его по кумполу!
И никто не видал, что Анука уже давно ползает на четвереньках в дальнем углу пещеры. Она поднимала камни и каменные осколки, и куски сталактитов.
– Анука видела, Я бросил камни сюда. Анука не знает, какие… – Среди осколков она нашла наконечник. – Может быть, про этот камень говорил Тур. Наконечник его копья. – Анука понюхала кремень, даже лизнула. – Холодный. – Попробовала откусить и, видимо, причинив себе боль, с силой ударила кремнем по лежащему у ее колен камню. Брызнули искры. Анука ойкнула. Потом опасливо подняла камень. – Тоже холодный… Почему из него вышли искры? – Она еще раз ударила по нему кремнем и закричала: – Анука нашла камни, которые выбросил Я! Люди научатся добыть огонь. Люди станут есть мясо с огня.
Дерущиеся остановились. Анука подняла камни, ударила ими друг о друга. Искры стрельнули ей в черные волосы.
– Люди научатся обжигать горшки!
И тотчас оба вождя бросились к девочке. Они опрокинули ее навзничь, навалились. Сквозь рычание послышался ее придушенный крик.
Витька бил вождей по плечам и по спинам, колотил их ногами, за волосы тянул, кусал и бодался. От вождей валил пар. Пахло серой, словно от паровозов. Витька кричал:
– Что вы делаете? Таких камней сколько угодно! Отпустите ее. Я найду вам другие камни. Остановитесь же, дураки-и!
Из груды шкур и горячих железных мускулов еще раз послышался затухающий крик Ануки.
Вожди отскочили друг от друга. В руке у каждого было по камню.
Анука лежала недвижная и прекрасная.
У Витьки засосало под ложечкой.
– Что вы наделали? Звери! Она же хотела, как лучше. Она ведь хотела для всех…
У входа в пещеру послышались голоса. Гы засмеялся, пошлепал себя по надутому великанскому животу.
– Хапы пришли.
Голоса стали громче.
– Хупы пришли. – Крам засмеялся тоже, ударил кулаком в свою великанскую жирноватую грудь.
– Хапы будут владеть саванной!
– Хупы будут владеть саванной!
Вожди больше не обращали внимания на Витьку, словно его и не существовало вовсе. И Витька снова почувствовал себя муравьем на асфальте.
Спеша и толкаясь, вожди побежали из пещеры наружу. Голоса возле пещеры как бы распались на два отдельных свирепых крика, это сошлись врукопашную две враждебных орды.
«Их бы из пожарного брандспойта», – подумал Витька. Он осторожно подошел к Ануке. Он еще на что-то надеялся и бормотал:
– Ну, Анука же. Ну, вставай. Чего ты умерла-то…
Он взял ее руки. Руки были теплыми, но Витька знал, что Ануки уже нет. Что все это нелепый кошмар, что он сейчас проснется и тогда исчезнет, уйдет из сердца ощущение вины. Витька укусил себя за руку.
– А-а-а-а-а-а-а-а! – протяжный крик раздвинул своды пещеры. Каменные сосульки подхватили его на высокой ноте.
Витька вскочил. Хромая, вбежал молодой парень – Глум. За ним с топором гнался Тых. Увидев распростертую на земле Ануку, Глум словно споткнулся. Остановился незащищенный. Встал на колени.
– Глум, берегись! – крикнул Витька. Но Глум не слышал его. Он гладил Анукины волосы. Он пытался чутким звериным ухом уловить ее дыхание.
Витькин крик услышал Тых – отшвырнул топор.
– Для воина радость убить врага… Но что-то случилось у Тыха в груди. Тых убивать не хочет…
Глум медленно поднялся с колен.
– Анука умерла, – сказал он с тоскливым недоумением. – Кому же Глум станет приносить ягоды и цветы саванны? – Его глаза остановились на Витьке. Витька весь сжался.
– Я убил Ануку, – сказал Глум.
– Ты что? – Витька попятился. – Зачем мне? Ее ваши убили, эти… гориллы.
– Я хочет взять Ануку с собой к верхним людям, – сказал Тых.
– А-а-а-а-ааа! – закричал Глум голосом одинокого дерева. – Глум без Ануки не может! Глум убьет Я. – Он схватил топор, лежащий возле Тыха. Замахнулся. И Витька понял, что это конец.
– Каугли маугли турка ла му…
Резко и сразу хлынула тьма. Она затопила пещеру. Она сверкала вихревыми огнями, и огни уносились куда-то вдаль. Глохли звуки. Только свист простой и естественный, словно ветер в печной трубе.
АНЕТТА

Огненные спирали охватывали Витьку со всех сторон. Когда они подходили близко, Витька втягивал голову в плечи и тем самым избегал опасных касаний.
Тьма поредела, стала зеленой и полупрозрачной. Тонкий свистящий луч рассек ее, и обнаружилась ясная сердцевина дня, с запахом пыли, травы и деревьев. С кудахтаньем кур, ржанием лошадей и острым клацанием боевой стали.
Витьку мягко тряхнуло. Накренило и выпрямило. По его позвоночнику прошла дрожь от толчка. Он увидел себя сидящим на широкой дубовой полке между кастрюль, котлов, а также медных начищенных сковородок.
Внизу дрались трое в широкополых шляпах с перьями, в ботфортах из бычьей кожи и в кружевах.
Сверкали шпаги, позванивали. Один в черном и один в зеленом наскакивали на одного в красном. А он смеялся.
– Ха-ха, – говорил, – ха-ха-ха! Англичанин и кардиналист – какой трогательный союз. Можно подумать, что герцог Ришелье не ведет сейчас войну с Англией. Право же, пустой желудок объединяет души лучше, чем Иисус Христос.
Те двое тоже что-то говорили и наскакивали, как петухи. А этот в красном, посмеиваясь и почесываясь от удовольствия, гонял их по всей комнате.
Все здесь стало Витьке понятно вмиг. Ни тебе дубин, ни каменных топоров – изящное стальное оружие и бесстрашное благородное сердце. Почесал Витька голову перепачканной доисторическим углем пятерней и улыбнулся во весь рот.
Драка разворачивалась стремительно. Красный загнал черного и зеленого в угол. Выбил у них шпаги из рун:
– Я вас проткну, как каплунов, одним ударом! – Он отступил немного, чтобы сделать свой смертельный выпад, но вдруг по ногам ему ударила тяжелая деревянная швабра. Красный упал.
– Ура! – закричали зеленый и черный. Подхватили шпаги и заспорили, кому из них выпала честь покончить с врагом. При этом они отталкивали друг друга локтями и обзывались:
– Вы, сударь, нахал.
– Ноу, вы есть, сударь, нахал.
Витька схватил медную сковороду, и так как зеленый оказался под самой полкой, то именно его Витька и грохнул по голове.
Медь загудела.
Зеленый вытаращил затуманенные болью глаза, зачем-то вложил шпагу в ножны и рухнул.
«Кто же тут кто?» – подумал Витька, но тотчас все прояснилось.
Красный уже стоял на ногах и кричал:
– Меня, королевского мушкетера, шваброй! Кто посмел?!
Черный отступил к окну.
Мушкетер догнал его, завалил на подоконник и вытянул по тому самому месту, которое, как ни странно, за все отвечает.
– Это неблагородно! – закричал черный. – Я гвардеец его преосвященства герцога де Ришелье. Меня нельзя пороть.
Витька на своей полке хрюкал от суетливого восторга.
Зеленый, англичанин, лежал, раскинув руки.
Мушкетер порол гвардейца шпагой.
– Я, сударь, на вас пожалуюсь, – кричал черный.
– Кому?
– Тому, кто бодрствует, когда король спит. Кто трудится, когда король забавляется.
– Это значит богу.
– Нет, сударь, это значит его преосвященству – кардиналу.
– Пожалуйста. Сколько угодно. Извольте показать ему мою расписку. – Мушкетер захохотал громогласно и уколол гвардейца шпагой в мягкое место. Тот завыл, дернулся и вывалился на улицу. Мушкетер повернулся к Витьке. Высокий, плечистый, немного жирноватый, с бледным лицом.
– Спасибо, мой юный друг. Я бы угостил вас вином отменным, но, видимо, оно еще не скоро придется вам по вкусу. – Он поправил белую крахмальную сорочку, привел в порядок брабантские кружева.
Витька свалился с полки, сияя от счастья и нетерпения, поправил красную шкуру махайродовую.
– Здрасте. Да я всю жизнь мечтал. Да я и так, без всякого вина. Позвольте познакомиться…
Мушкетер улыбнулся одними усами, протянул было руку Витьке, но тут же его лицо исказилось.
– Где эта ведьма?
– Мы здесь…
Витька увидел все остальное, чего не заметил, увлеченный дракой. В комнате стоял большой дубовый стол, очень крепкий. Вдоль стола – две скамьи, тоже дубовые. Был в комнате камин из дикого шершавого камня, во второй этаж вела деревянная лестница. Низкая проложенная железом дверь, оставленная нараспашку, открывала взгляду погреб. А на пороге погреба, будто в черной раме, стояли на коленях пожилая женщина и девчонка Витькиного возраста. Обе в чепчиках, обе в передниках, только на девчонке одежда почище и побогаче.
– Я очень сожалею, дитя, что причинил тебе столько горя, – сказал мушкетер девочке. – Слово дворянина, я у тебя в долгу. И у тебя. – Он снова улыбнулся Витьке одними усами. – А ты, ведьма… Тебя я вздерну. Королевского мушкетера – шваброй!
– Она со страху. Простите ее, она не в вас целила. Она в других господ, – поспешно забормотала девчонка.
– Когда я ее повешу, она не станет уже больше промахиваться.
Витька почувствовал некоторое недоумение.
– А разве мушкетеры воюют с женщинами? – спросил он.
– Конечно, не воюют. Но это ведь не женщина, а ведьма! А всякую такую нечисть, ведьм, оборотней, вурдалаков, нужно вешать на сырой веревке. И кол осиновый в могилу, чтобы не вылезли. При этом нужно «Отче наш» прочесть и плюнуть за спину. – Мушкетер пронзил служанку взглядом, как шпагой. – Бр-ррр… Ступай на кухню. Искупишь свою вину яичницей с ветчиной. Да ветчину смотри потолще накроши.
Служанка поднялась, взяла корзину с яйцами, окорок свиной копченый, да еще захватила бутылку вина.
– Эй, это ты оставь! Еще чего придумала, карга. Гастон, скотина, как ты смотришь за нашими припасами? Мы за них заплатили своей кровью.
– Своей ли? – проворчала служанка. – А господин Гастон дрыхнут. А может, умерли. Я думаю, они захлебнулись в том вине.
Мушкетер ногой топнул так, что хрустнули половицы.
– Молчать! Ты, ведьма, откуси язык и выброси его собакам.
Он отобрал бутылку и тут же выпил ее единым духом.
– Марш на кухню!
Служанка попятилась. В кухне загремели сковородки и еще какие-то металлические предметы, словно их бросали на плиту с далекого расстояния. Мушкетер благодушно подтянул штаны из тонкого испанского сукна, обозвал кого-то мерзавцами, негодяями и спустился в погреб. Дверь за ним затворилась.
«Теперь-то я в порядке, – думал Витька. – Здесь все, как надо. Жаль, что Анна Секретарева не видела, как я англичанину сковородкой дал. Еще не то будет…» Мысль эта наполнила Витьку неким блаженным электричеством, от которого Витька засветился изнутри и словно потерял в весе.
Девчонка поднялась с колен. Похлопала мокрыми глазами и вдруг привычно поклонилась.
– Что сударь хочет на обед?
– Супу… Щец бы.
– Но мы не знаем, что такое щец. – Девчонка еще раз присела, еще раз поклонилась. – А супу можно. Мы вас накормим супом – гороховым.
Витька явственно ощутил во рту вкус горохового супа с жареным луком и с грудинкой копченой.
– И хлебца, – сказал он. – Черного.
Служанка высунулась из кухни, любопытная, как мышь, тощая, как топор.
– А луидоры?
– Я, понимаете ли, пятьсот тысяч лет не ел, – сказал Витька и, глядя на зловредную ухмылку служанки, почувствовал, что втискивается в свою материальную оболочку, тесную и неуютную, способную краснеть, потеть и ежиться.
– Может быть, у вас полные карманы золотых пистолей? – ехидно спросила служанка. – Покажите. Нам уже давно не доводилось видеть денег.
– Пистолей нет! Есть пистолеты! – раздалось из погреба.
В дверях стоял мушкетер.
– А ну, живо! Яичницу мне и суп моему юному благородному другу.
Служанку выдуло, как запах дыма сквозняком. Загрохотали на кухне железные предметы.
– Ух, ведьма. – Мушкетер зубами скрипнул, почесал в затылке и вдруг улыбнулся. – Меня зовут де Гик! – Он помахал фетровой шляпой, как положено мушкетерам, чтобы шляпа страусовым белым пером коснулась пола. – Гастон, подай бутылку! – И скрылся в погребе, оставив на всякий случай щель в дверях.
Девчонка, привыкшая к подобному шуму, спокойно смахнула пыль с тяжелой дубовой скамьи.
– Прошу вас, сударь, садитесь к столу.
Витька хотел сказать: «Иди ты, какой я тебе сударь». Но вовремя вспомнил, что эпоха требует изысканной вежливости в обращении с дамой.
– Я извиняюсь, – сказал он. – Простите, где ваш папа? – Витьке не очень-то хотелось встречаться с девчонкиным папой, но вежливость того требовала. – Надеюсь, он здоров? – спросил Витька и помахал рукой, как если бы в руке у него была фетровая шляпа с пером.
– Папашу застрелили еще на прошлой неделе. Как раз во вторник. Мушкетер, господин де Гик. – Девчонка поднесла к глазам фартук и заплакала. Видимо, очень часто ей приходилось плакать – делала она это привычно и скучновато.
Витька снова почувствовал неловкость в мыслях и некую растерянность.
– А матушка? – спросил он. – Здорова, надеюсь?
Девчонка заревела еще громче.
Витька побледнел.
– Повесили?
– Господь с вами. Матушка была не ведьма, не бунтовщица.
Из кухни служанка высунулась.
– Хозяйка от сердечного удара скончалась. Сердце у нее сжалось и не разжалось. Сердечная жила лопнула.
Крупные слезы текли по девчонкиным щекам, словно дождь по созревшему яблоку. Витьке захотелось ее погладить, сказать что-нибудь утешительное, но он еще ни разу не гладил девочек, не утешал, и поэтому стеснялся и от стеснения краснел и надувался, как пузырь.
Служанка принялась слова сыпать:
– Заглянула я в погреб, где господин де Гик со своим слугой засели, с господином Гастоном, а там, прости господи, все поедено, все повыпито. Двадцать окороков свиных, тридцать колбас копченых, сорок колбас вареных.
Витька почувствовал пустоту в желудке.
– Двести яиц сырых! – палила служанка, не то восхищенно, не то ужасаясь. – Пятьдесят бутылок вина бургундского, шестьдесят бутылок вина гасконского. Из бочки с вином испанским пробку вытащили, а вставить забыли, и вино просто так течет…
«Наверно, неспроста это, – подумал Витька. – Мушкетеры просто так людей не обижают. У них честь на первом месте. Наверно, их прижали. Наверно, безвыходное положение…»
– …Свиным салом господин де Гик и его слуга, господин Гастон, сапоги мажут. А в бочке с постным маслом ихние мокнут шпаги. Этого матушка не перенесла и скончалась. Аккуратная была женщина. – Служанка пригасила глаза и добавила неуверенным голосом: – Господь любит праведников, господь не оставит ее своей милостью. Сироту от беды убережет… – Она еще раз погладила девчонку по голове.
– Яичницу! – заорал в погребе де Гик.
Служанка плюнула: «Ах чтоб тебя!» Оглядела Витьку, как бы оценивая, можно ли от него ждать заступничества и, видимо, не одобрив его комплекцию, а также возраст, удалилась на кухню.
– Вы потерпите, сударь, – сказала девчонка сквозь слезы. – Дрова у нас сырые.
У Витьки голова кружилась. Он старался, но никак не мог разобраться, где тут правда, где вымысел. А может быть, над ним смеются?
– И никакой я вам не сударь.
Девчонка побледнела.
– Простите, ваша светлость.
– Опять вы ошибаетесь. Я никакая вам не светлость. – От такой вежливости Витькин язык стал кислым, уши пунцовыми и шея вспотела. «Это, наверное, с непривычки, – решил Витька. – Пообвыкнусь…»
Девчонка на колени бухнулась.
– Неужели ваше высочество? Неужели принц крови? Какое счастье. Удостоили нас. Я сразу подумала… – В глазах у нее, как заря по ясному небу, разгоралось обожание и такой восторг, что Витька засмеялся. А засмеявшись, почувствовал нечто такое, что позволяет людям разговаривать на ты.
– И никакой я не принц, – сказал он нормальным голосом. – И никакой я не сударь. И чего ты все на колени брякаешься? Вот будет у тебя на коленях дырка.
– Уж лучше дырка на коленях, чем дырка в голове. А кто ж вы, если не секрет?
– Я просто Витька. Обыкновенный человек.
Девчонка хитренько носом дернула.
– Обманываете. Все вы такие мужчины – обманщики. Обыкновенные в шкурах не бегают. Обыкновенному человеку и в голову не придет в шкуре бегать, да и ни к чему ему это дело. Да и откуда у обыкновенного человека может быть такая шкура? У нас таких не водится зверей.
– Конечно, не водится. Это махайрод – саблезубый тигр. Ну, встань же ты, наконец, с коленок-то. Садись рядом.
– Вы, наверное, издалека? – спросила девчонка, охотно присаживаясь рядом с Витькой. – И одежда у вас не наша, необычная.
Витька кивнул.
– Издалека. Из такого издалека, что и подумать невероятно…
Словно могучий кто-то приподнял Витьку за ворот и встряхнул.
– Анука!.. Анука!.. – Витькино лицо прикрыла внезапная тень. – Вот люди. Она же подвиг совершила, если разобраться. Может быть, мы ей обязаны, что варим суп.
– Ах, суп, – девчонка улыбнулась и придвинулась к Витьке поближе. – Суп скоро сварится.
– Она погибла! – крикнул Витька.
Девчонка вздохнула, прислонилась к Витьке. Пошевелила у него волосы на голове дыханием.
– Сейчас погибнуть не трудно. А кто у вас погиб?
– Анука!
– Ваша сестра, да? Анука, имя какое странное. Вы очень одинокий, как я. – Девчонка всхлипнула, положила голову на Витькино плечо. – Меня зовут Анетта…
Витька даже и не заметил, что девчонкина голова на его плече.
– А что? – шумел он. – Я виноват, да? Виноват? Сами они виноваты! А я переживай.
– Вы помолитесь. – Девчонка заглянула в глаза Витьке своими мокрыми глазами. – Вам станет легче.
Оглушенный англичанин очнулся, качаясь, подошел к столу. Сел, голову обеими руками подпер, она у него еще слабо держалась после удара сковородкой, и закричал:
– Я пить и покушать!
– А вы не кричите, – сказал ему Витька. – Вы не в лесу.
– Я есть милорд. Когда пустое брюхо, имею громкий голос. Это есть харчевня или это есть не харчевня? Позовите мне ваш папа, я его убью.
– Уже убили, – сказал Витька угрюмо.
Англичанин пощупал свое ударенное темя, поправил прическу, бородку клинышком.
– Ах, да, – сказал он грустным голосом. – Припоминаю. Всех их убил тот разбойник, который в погребе. Я не могу скачить на лошади, не пообедав.
– И не разбойник – мушкетер.
Англичанин мизинцем подбил усы кверху.
– Какая разница.
– А что вы намерены делать у нас? – спросила Витьку девчонка.
– Поступлю в мушкетеры.
– Вы будете сражаться за короля? – Девчонка засветилась, нос вздернула, словно это она сама придумала стать мушкетером. – Вы слышали, милорд, их светлость будет сражаться за нашего короля.
Англичанин оскалился и захохотал, коротко, словно полаял. Дорогие фламандские кружева на его одежде заколыхались. Он шлепнул Витьку по плечу.
– Чего пихаетесь-то? – сказал Витька.
– Храбрец! – Англичанин еще раз шлепнул Витьку по плечу. – Ай лайк. Красивый зверь. – Он гладил Витькину махайродовую шкуру. Он даже об нее щекой потерся. – Очень вери вел. Ты сам убил?
– Сам, – сказал Витька, отодвигаясь. – Из рогатки.
– Очень похвально. – Англичанин вытащил игральные кости, сдул, как положено игрокам, пыль со стола. – Сыграем. Я хочу этот зверь для коллекции. Мой друг, лорд Манчестертон самый младший, с ума сойдет, когда увидит у меня этот шкура. Я тебя обыграю. Я играю очень вери вел. Ставлю десять пистолей.
– Не затрудняйтесь, – сказал Витька, оттопырив губу. – Я не играю в азартные игры.
– Ставлю пятнадцать пистолей. Такой редкий зверь. Ни разу не видел.
– Сказал, не играю в азартные игры.
– Очень жаль. Во что играют в ваша страна?
– В футбол играют, в волейбол, в хоккей, в баскетбол, в теннис. Гораздо реже – в рюхи.
– Еще?
– И в бильярд играют, и в пинг-понг.
– А еще?
– Еще играют в шахматы, и в шашки, и в домино – в козла.
– И?
– И в карты, – сказал Витька сердито. – А в кости не играют – детская игра.
– Очень жаль. Ты бы мне проиграл по-джентльменски, благородно. А так придется отнимать. – Англичанин вцепился в шкуру, начал ее стаскивать с Витькиных плеч. И, видимо, стащил бы, как Витька ни отбивался, – милорд был жилистый. Но тут Витька заметил медную сковородку, она лежала возле камина. Витька схватил ее и замахнулся.
Англичанин вздрогнул всем сухопарым телом, отпрянул от Витьки, спрятал руки за спиной.
– Неблагородно, – сказал он. – Я ость милорд.
– А в вашей стране, – спросила девчонка Витьку, – разве не нужно сражаться за короля?
– У нас нет короля. У нас людей уважают. И не набрасываются. У нас за такие дела срок могут дать.
– Как это нет короля? – с недоумением спросила девчонка. – А кто же у вас правит? Герцог?
– Народ правит.
– О-о… – рот девчонки стал похож на бублик.
– Как то есть народ? – спросил англичанин.
– Очень просто. Народная власть.
Англичанин долго смотрел на Витьку, соображая, что значат такие его слова, как их расценивать, и вдруг захохотал.
– Народная власть! Самый остроумный шутка за всю мою жизнь. Очень вери вел. – Он придвинулся к Витьке. – Вы юморист. Сыграем благородно, а? – Он опять принялся гладить Витькину махайродовую шкуру. – Ставлю двадцать пистолей. Большие деньги!
Из погреба, размахивая обнаженной шпагой, с недопитой бутылкой выскочил де Гик.
– Убью!
Англичанин отпрянул от Витьки.
– Ты что там жаришь, яичницу или быка? – кричал де Гик.
– Сейчас! Плиту же надо было растопить! Дрова сырые!
– Ну, ты будешь болтаться над своей плитой. Подкинь соломы или табуретку.
– Сейчас. Вам, чтоб поесть, и дом спалить не жалко.
– Молчать, карга! – Де Гик допил содержимое бутылки и ворча стал спускаться в погреб.
Англичанин сидел с безучастным видом. Девчонка тоже вела себя так, словно никаких криков вокруг, никаких оскорблений.
«Да что они тут с ума все посходили или привыкли к такому безобразию? Наверно, задубели», – подумал Витька.
Девчонка с подозрительной заботливостью поправила Витькин воротник, стряхнула с его куртки пыль столетий и с волос тоже. И, заглянув ему в глаза, спросила ласково:
– Если у вас народ правит, так почему же вы не хотите сражаться за свой народ? Может быть, ваш народ правит несправедливо?
Витька побледнел.
– Ты что! Кто тебе сказал, что я не хочу сражаться за свой народ? Ты это брось. За свой народ я до последней капли крови!
Из кухни мелкими шажками выбежала служанка с громадной сковородкой. Англичанин поднялся, вдыхая аромат и жар. С улицы вошел черный гвардеец, повел носом и тоже устремился за служанкой.
– Их светлость будет сражаться за нашего короля, – сказала девчонка. – Хоть и не прочь за свой народ сражаться тоже. Чего-то я не понимаю. Мудрено очень.
– Чего тут понимать, – служанка постучала ногой в дверь погреба.

Читать книгу дальше: Погодин Радий Петрович - Шаг с крыши