Гоголь Николай Васильевич - Мертвые души - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Даникеев Оскен

В дни невзгод


 

Здесь выложена электронная книга В дни невзгод автора, которого зовут Даникеев Оскен. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Даникеев Оскен - В дни невзгод.

Размер файла: 208.11 KB

Скачать бесплатно книгу: Даникеев Оскен - В дни невзгод



В дни невзгод

Роман

Вечерело. В стороне лежало Озеро, как всегда в эту пору сонное и равнодушное, и не было ему дела до людских бед и горестей. Остались позади горы. Мурат ехал верхом, ведя на поводу двух лошадей. Пустынной и тоскливой была пыльная дорога. Да что там дорога... словно весь мир погрузился в сумрак и пустоту.
Казалась бесконечной унылая дорога, но не это сейчас заботило Мурата. Доедет. Да и куда теперь торопиться? Другое тревожило душу, и черным навязчивым роем кружились в голове невеселые думы. Иногда он посматривал по сторонам — и вновь опускал голову. Что тут было смотреть? Каменистые, серые, угрюмые поля, серые холмы. Зелени не видно ни у их подножия, ни в ущельях. Все серое — и камни, и скудная растительность. Да и какая там растительность — редкие островки чахлой полыни и колючек. Мурат невольно исполнил свой аил, землю, на которой родился и вырос. Говорят: земля, на который ты вырос,— самая прекрасная на свете. Но разве есть еще где-нибудь такое место, как его родной Джеле-Байыр! В эту пору там буйство цветов, и что ни посеешь — все дает богатый урожай, тяжелым колосом наливается пшеница, от изобилия фруктов ломятся ветки деревьев. А джайлоо! Густой, кружащий голову дух разнотравья, стремительные горные речки с белопенной студеной водой. Мурат нередко жалел о том, что когда-то, не придерживаясь святых обычаев предков, покинул родную землю и теперь вынужден жить среди этих голых скал и скудных серых полей. Но видно, так уж ему на роду написано.
Все началось со страсти к учебе... Так ведь даже и закончить учебу не удалось. А несбывшиеся надежды — словно болезнь...
Мурат ехал сюда во второй раз. Минувшей весной были тут с Тургунбеком у его матери, Айши-апа. Трудно жить человеку в одиночестве... Правда, рядом с Айшой-апа маленькая Изат, но какой с нее прок? Вот и задумал Тургунбек забрать их с собой. Но тогда Айша-апа не согласилась ехать с ними, сказала: «Нельзя сейчас, родные мои... Огород засеяли, как бросить? Грех большой. На этот год останемся здесь».
И вот теперь Мурат едет один, без Тургунбека. Кто же знал, что нагрянет такое страшное бедствие и Тургунбеку придется внезапно уехать, не попрощавшись с матерью и родными... Мурат и Тургунбек жили по соседству и работали вместе, крепко подружились. И разве мог Мурат не исполнить прощальный наказ друга?
Видно, здесь было много змей — извилистые следы их гибких тел то и дело перечерчивали дорогу. Мурат откинулся в седле, вновь огляделся по сторонам: все та же серая, тоскливая земля. Лишь иногда высунется суслик, встанет на задние лапки, замрет столбиком, только усики шевелятся,— и тут же исчезнет среди кустиков полыни и серых камней. Над невысоким холмом кругами парил в небе коршун. Ни с гор, ни со стороны Озера не было ни ветерка. Жарко... Даже лошади притомились, шли нехотя, понурив большие головы.
Задумавшись, Мурат не заметил, как проехал развилку. Вернувшись назад, он свернул на Сары-Коо и стал подниматься в гору, к аилу Тургунбека. Уже в сумерках он подъехал к дому, стоявшему на отшибе. Еще издали заметил Айшу-апа, хлопотавшую у очага. Больше никого не было видно. Но когда Мурат повернул у арыка, из-за небольшого стожка вышла Изат. Пристально вглядевшись во всадника, она негромко крикнула:
— Апа, к нам приехали.
Айша-апа повернулась. Мурат въехал во двор. Девочка громко поздоровалась с гостем и, как положено, взяла Алаяка под уздцы.
— Как доехали, аба?1
1 Аба — обращение к старшему мужчине.
Мурат спешился, поцеловал ее в лоб, почтительно поздоровался с Айшой-апа.
— Все ли у вас хорошо, Айша-апа?
Старушка кивнула — мол, все хорошо — и пристально, щуря глаза, смотрела на Мурата, словно припоминая, кто это.
— Айша-апа, вы, наверно, не узнаете меня?
— Не узнаю, сынок,— виновато произнесла Айша-апа.— Вижу, кто-то знакомый, а кто — вспомнить не могу.
Изат пришла ей на помощь:
— Это же Мурат-аба! Ты что, забыла?
— Что ты говоришь?
— Апэй-й!1 Он же весной приезжал к нам с дядей Туку- ном2. Они хотели нас увезти. Помнишь, мы еще зарезали для них гусака? А потом он уехал в Сырты, на работу.
Айша-апа наконец-то тепло улыбнулась.
— Да, верно, теперь вспоминаю. Вот она, старость-то, сынок... Совсем памяти не стало. Проходи в дом. Как у вас там? Все живы здоровы? Лишь бы вас не коснулось это проклятье. Что же делается на земле? Заходи, заходи, сынок, в дом.
— Сейчас, Айша-апа, вот только коней расседлаю... Дорога дальняя, да и день сегодня выдался жаркий. Пусть немного остынут.
Мурат направился к лошадям. Айша-апа только теперь обратила внимание на двух коней без всадников. Были они какие-то понурые и жалкие. И сердце старой женщины дрогнуло от предчувствия недоброго. Что же это такое? Ведь в прежние времена, когда конь со сползшим набок седлом возвращался с поля битвы домой без седока, это могло значить только одно — что хозяин его погиб. О господи, только бы все обошлось...
Неспокойно было на душе у Мурата. «Лишь бы вас не коснулось это проклятье...» — вспомнил он слова старушки. Неужели она думает, что общая беда может миновать кого-то?
Он вошел в дом, сел за расстеленный дастархан, стал пить чай, огляделся. И хотя был он тут всего во второй раз, нее казалось ему давно знакомым. Две маленькие комнаты. Двери и оконные рамы рассохлись. Явно протекала крыша — следы дождя на потолке были наспех замазаны. Старый дом, давно требующий ремонта. И обстановка самая непритязательная. В прихожей тусклый от старости шкафчик с незатейливой посудой. В соседней комнате у стены небольшая стопка сложенных одеял. Рядом — низенькая кровать, явно самодельная. На полу расстелен ширдак. Вот и все небогатое убранство. Да и откуда взяться богатству в доме одинокой старой женщины?
Выпили по два-три глотка чаю, и Айша-апа, пряча в глазах тревогу, прямо посмотрела на него:
— Мурат, сынок, откуда ты? С гор?
Мурат торопливо поставил пиалу на край дастархана, быстро ответил, словно чувствовал за собой какую-то вину:
— С гор, Айша-апа, с гор.
— Что-нибудь случилось? — испуганно спросила Айша- апа.— Как там Тургунбек со своими?
— Я проводил его на фронт,— не сразу выдавил из себя Мурат.— И сразу к вам.
— На фронт? — словно не веря, переспросила Айша-апа и наклонилась, заглядывая в опущенное лицо Мурата.— На фронт...— потерянно повторила она.— А как же... другие?
«А как же ты?» — понял ее вопрос Мурат.
— Тукун что же, один поехал?
— Нет,— торопливо, невнятно забормотал Мурат, не поднимая глаз на Айшу-апа.— Вместе с Дубашем, я их проводил, а меня не взяли, я ведь тоже собрался вместе с ними на фронт, но мне сказали, что я не годен. Тукун попросил заехать, передать вам привет. А еще он сказал...— Мурат наконец-то взглянул на нее,— чтобы я увез вас с собой, вам с Изат будет здесь трудно. Вот я и приехал...
— Вон как...— дрогнувшим голосом сказала Айша-апа. Подперев опущенную голову худой морщинистой рукой, она надолго замолчала.
Молчал и Мурат.
— Мурат-аба, на каком коне ехал дядя Тукун? — вдруг звонким голосом спросила Изат.
— На гнедом с отметиной.
— На гнедом? — переспросила Изат и, резко повернувшись, выскочила из дома.
Она стояла возле коня, поглаживая гриву, узду, седло с попоной,— и вдруг, приникнув к его шее, горько, не по- детски, заплакала. Ей казалось, что уздечка еще хранит тепло большой, сильной руки ее дорогого Тукуна-аба и он сидит на коне. Девочка словно прощалась с близким человеком, провожала его на войну... Горечь расставания все росла, заполняла ее маленькое тело, рыдания сотрясали ее худенькие плечи,
трудно было дышать, и не было рядом никого, кто мог бы успокоить ее...
Долго плакала Изат, ее руки оглаживали застывшего на месте коня и вдруг наткнулись на большой узел, притороченный к седлу. «Что это?» Она сразу перестала плакать. Что бы ни было, это принадлежало Тукуну-аба. Отвязав узел, она прижала его к груди и пошла к дому.
Мурат и Айша-апа все так же молча сидели, опустив головы, не притрагиваясь к пиалам с остывшим чаем. Слабый свет масляного светильника едва освещал комнату.
Изат, вытирая следы слез на щеках, громко шмыгнула носом и с порога сказала?
— Апа, это было приторочено к седлу коня Тукуна-аба...
Айша-апа подняла на нее тусклые непонимающие глаза.
— Что ты сказала? Тукуна? Ну-ка, дай сюда.
В узле была провизия, приготовленная Гюлыпан Тугун-беку в дорогу.
Айша-апа развязала узел и выложила его содержимое на дастархан: поджаренная баранья грудинка, разрезанная на кусочки и смешанная с толокном в жиру, пять-шесть кат- тама1, куру ты — круглые кусочки сушеного айрана.
Мурат почувствовал неловкость, словно это он был виноват в том, что Тургунбек забыл узелок с провизией. Он кинул взгляд на старуху, ожидая увидеть ее еще более расстроенной, и удивился — Айша-апа как будто повеселела. Она неторопливыми, ласковыми движениями перебирала содержимое узелка, словно гадала, и лицо у нее было светлое, в глазах уже не виделось прежней скорби. «Что это с ней? — с испугом подумал Мурат. — Уж не рехнулась ли?»
Изат тоже во все глаза смотрела на нее, ничего не понимая.
Легкая улыбка тронула старые, выцветшие губы Айши- ппа. Она негромко заговорила:
— На все воля аллаха. Есть у киргизов древнее поверье: забыть дома провизию, отправляясь на битву,— хорошее предзнаменование. Нет ничего священнее пищи, хлеба. Значит, и моему Тукубаю на роду написано вернуться живым. Да будет так, аминь!
И уже не было тяжкого, изнуряющего душу молчания, они долго говорили о том, как дальше, и наконец решено было ехать всем вместе. И как ни жаль было Айше-апа
1 Каттама — слоеные лепешки.
покидать родной аил, но она согласилась с доводами Тургунбека и Мурата — нельзя в такое время жить вдали друг от друга.
Мурат предполагал, что уже завтра утром они отправятся в путь. Не тут-то было...
В этот год Айша-апа больше половины огорода заняла под пшеницу, остальное — под ячмень. Пшеница была уже сжата и сложена в амбаре, тут же высилась и груда ячменя. Да еще прошлогодняя кукуруза в початках... Но ведь не повезешь в дальний путь початки, надо вылущить зерна, обмолотить пшеницу и ячмень.
Весь следующий день они были заняты этим. Но вряд ли справились бы и в три дня, не приди им соседи на помощь.
Вечером Айша-апа пригласила соседей на прощальный ужин. Она объяснила им, что вынуждена уехать, попросила присмотреть за домом, хозяйством.
— Всему есть конец — кончится и эта беда,— негромко говорила Айша-апа.— Вернется мой Тукубай живой-невредимый — вернусь и я, если буду жива. Что мне тогда делать в горах, где и улары-то не выдерживают высоты? Лишь бы аллах был милосерден к нам. Будьте дружны и здоровы. Воздадим должное аллаху. Другого выхода нет...
Долго еще говорила Айша-апа: о жизни, о горе и счастье, о людях, о годах, прожитых ею в родном аиле. Мурат слушал ее — и будто впервые видел эту старую женщину.
Не всегда жизненная мудрость определяется количеством прожитых лет. Мало ли таких, которые только тем и могут похвастать, что долго жили? Но есть люди, которые всю жизнь хранят в себе способность ясно видеть и слышать не только слова, но и то, что кроется за ними, и ум их не стареет с годами. Мурат видел таких людей. Конечно, чаще всего это почтенные белобородые старики, аксакалы. Но вот Айша- апа... Сидели в ее бедном домике и сморщенные, убеленные сединами старухи, и старики аксакалы, и молодайки, и дети — и все смотрели на нее, и внимательно слушали, и легко было понять, что дело не только в ее отъезде, что не впервые они шли к ней за советом, поделиться и горем, и радостью. Небольшой сухонький старичок с редкой бородой с горечью сказал:
— Эх, Айшаке, не успели мы со своими детьми попрощаться, так теперь и ты уезжаешь.
— Что делать,— печально сказала Айша-апа,— так надо.
И по лицам сидящих у дастархана Мурат видел, как они
удручены ее отъездом.
На рассвете следующего дня они отправились в путь. Мешки с кукурузой и пшеницей навьючили на всех трех лошадей. Самый тяжелый груз оказался на гнедом с отметиной, взгромоздилась на него и Изат. Больше они ничего не взяли. Зачем? Путь неблизкий, да и нелегкий. Предстояло преодолеть не один перевал, не одну речку. Повезло бы еще с погодой...
В молчании удалялись они от аила. Только на перевале Мойнока Изат обернулась:
— Смотри, апа, какой красивый наш аил. А вот наш дом!
Изат вся вытянулась в сторону аила. Айша-апа молча
кивнула, даже не обернулась. Что смотреть, только сердце надрывать... Дай-то бог, если удастся вернуться сюда, а если нет?
Открылось ущелье. Воды реки стремительно неслись, перекатываясь на камнях. По берегу тянулся лес, куда вела наезженная дорога. Айша-апа хорошо знала ее. Вся ее жизнь прошла здесь, среди гор, и сколько всякого было в этой жизни... Айша-апа давно привыкла к тому, что жизнь может и одарить неожиданным счастьем, но и навалить неподъемную, казалось бы, ношу. Но только казалось... Все можно вынести.
О таких, как она, говорят: была свидетелем двух эпох.
Тургунбека Айша-апа родила уже в тридцать девять лет, в семнадцатом. Теперь ей было шестьдесят три, но выглядела она моложе. Красива она была в молодости, и очень, и сейчас внимательный взгляд без труда разглядел бы следы этой красоты на ее лице. Но годы неумолимо брали свое — явственно проступали морщины на лице и шее, особенно когда она глубоко задумывалась, и давно уже утратили блеск ее спокойные глаза. Возраст сказывался и в нередких тяжелых вздохах, и в слове «создатель», что частенько срывались с се уст. Но по-прежнему ясен был ее ум, мудры и малословны речи — это Мурат отметил еще вчера.
На привалах Айша-апа помогала Мурату развьючивать лошадей, неторопливо рассказывала о дороге.
— Как я поняла, сынок, вы ездили через Тастар-Ату. Конечно, та дорога полегче, но здесь ближе перевал. Самое опасное место — Джаман-Кыя1, потом — Терме. Но, бог даст, одолеем и уже сегодня вечером будем на Джайык-Торе, там и заночуем.
1 Джаман-Кыя — страшный косогор.
Мурат последовал ее совету, и они остановились на ночлег у самого подножия перевала.
Джаман-Кыя вполне оправдывал свое название. Едва заметная тропа шла вначале по склону осыпи, потом круто уходила вверх к гребню горы. Не каждый всадник, даже и без поклажи, осмеливался проехать по нёй. Но Айша-апа уверенно направила коня по тропинке и опустила поводья, во всем доверившись ему. Мурату стало очень не по себе при виде такой крутизны, но ничего другого не оставалось, как тоже опустить поводья и двинуться вслед за Айшой-апа.
Как ни осторожно ступали лошади, но при каждом их шаге сыпучая галька и мелкие камни срывались из-под копыт и с длинным шорохом скатывались вниз, к ущелью, где бесновалась река. Лошади всхрапывали, прижимали уши, осторожно выдергивая ноги из вязкого щебня. Все трое ехали молча, стараясь не смотреть вниз. Время, казалось, остановилось. Господи, пронеси, пусть все это поскорее кончится...
И наконец-то кончилось. Лошади в каком-то едином порыве вынесли их на гребень, остановились на ровной поверхности скалы. Айша-апа слезла с коня и что-то молитвенно пробормотала. Лицо ее было бледным от только что пережитого страха. Мурат тоже спешился и ходил взад-вперед, пытаясь унять дрожь в коленях. Только Изат оставалась в седле, не в силах слезть с лошади. Кажется, лишь сейчас она поняла, какая опасность миновала. Говорят, что жизнь испытывает тысячу раз. А для Изат это было пока лишь первое из этой тысячи испытаний...
Кони вздрагивали, по их крупам перекатывались судорожные волны, они тяжело водили боками, забрызганными грязной пеной.
— Мурат, сынок, сними ее с седла,— негромко попросила Айша-апа.
Мурат молча помог Изат спешиться. И как только она коснулась ногами твердой земли, силы совсем оставили ее, она разрыдалась и кинулась к Айше-апа, забилась в истерике, та стала ласково успокаивать ее и указательным пальцем трижды подтолкнула кверху нёбо девочки1.
Они сняли поклажу с коней, и сели на громадный плоский камень и всё еще молчали — каждый по-своему переживал миновавшую опасность. Затем Мурат встал и снова принялся ходить. Он подумал, что зря, наверное, доверился во всем
1 Знахарский способ лечения от испуга.
Айше-апа, надо было ехать старой дорогой, пусть это и дальше, но зато надежнее и не так опасно. А тут... Что еще подбросит им Терме?
Но по сравнению с Джаман-Кыя Терме оказался не столь опасным. Не зря, наверно, перевал получил такое название. Здесь терялся след дороги, лишь груды острых камней торчали повсюду, нередко встречались уступы, отвесные обрывы. И хотя нет таких крутых подъемов и спусков, как на Джаман-Кыя, но для уставших, тяжело навьюченных лошадей дорога была не из легких, и Мурат снова пожалел, что послушался Айшу-апа.
К подножию перевала они подъехали в сумерках. Как обычно по вечерам, с высокогорных пастбищ дул резкий леденящий ветер, все больше усиливаясь с наступлением темноты. Все трое сильно замерзли и торопливо спрятались под большим камнем, козырьком нависшим над дорогой. Видимо, и прежде здесь кто-то останавливался, чернело кострище, валялись обглоданные кости горного козла. Развьючили лошадей. Мурат с Изат набрали несколько охапок засохшего можжевельника, разожгли костер. Вскипятили чай, принялись за ужин, ели с аппетитом, макая лепешки в сметану и масло. Уставшая Изат быстро уснула. Мурат расседлал коней и, обтерев их, пустил пастись.
На рассвете, кое-как перекусив, по некрутому склону направились к перевалу, к которому вела узкая тропа. Впереди по-прежнему ехала Айша-апа, за ней Изат. Подъехали к месту слияния двух рек, и тут Айша-апа задержалась, дожидаясь Мурата, и сказала с какой-то опаской, даже как будто в лице изменившись:
— Дальше тяжелее будет. Лучше перевалим здесь.
Мурат молча пожал плечами, соглашаясь. Здесь так здесь, раз уж доверился Айше-апа, надо и дальше следовать ее советам. Но что могло так напугать ее? А впрочем, старый человек, мало ли что могло прийти ей в голову...
С подъемом ущелье суживалось, уже становилась и река на его дне, по берегам ее не было почти никакой растительности,— все ощутимее сказывалось высокогорье. Только скудная трава едва пробивалась среди камней. И все живое словно исчезло куда-то, лишь далеко из скал слышен голос улара да порхают маленькие пестрокрылые водяные птички.
К полудню добрались до хребта. Чем ближе надвигался он, тем тревожнее становилось на душе Мурата. Как будто и немало гор и перевалов повидал он, не раз приходилось проходить их, но Кара-Кыр выглядел как-то необычно. Это
был невысокий хребет, бычьим седлом лежащий на фоне черных гор, на которых не задерживается снег. Он с облегчением вздохнул, увидев, что лишь узкий склон с теневой стороны покрыт льдом, а по другую сторону шла бесснежная тропа, полого спускавшаяся вниз.
И наконец-то раскинулась перед ними, словно переливаясь оттенками рыжеватой шкуры рыси, прославленная долина Сырта, окаймленная горными грядами. Головокружительная голубизна безмерно высокого неба и ощущение какой-то неестественной, нечеловеческой тишины, которая бывает только в горах, хотя тишины в обычном смысле слова нет — длинными, тягучими волнами перекатывается чтоб, не похожее ни на голос, ни на мелодию... и ни на что другое не похожее, только на то, что бывает в горах и с чем хорошо знакомы люди, живущие здесь. Язык человеческий бессилен назвать по имени то, что чувствуют жители гор, и что вошло в их души, во все их естество, и что вряд ли дано понять человеку равнины...
И тревожит, возбуждает дух гор человека, впервые попавшего сюда... Раскраснелась Изат, мигом позабывшая недавние страхи от встречи с горами. Теперь ей кажется, что нет ничего прекраснее гор.
— Бывает же такое, а? Смотри, апа, сколько гор!
Ей кажется, что она среди волшебных гор Койкап из сказки, которую рассказывала ей Айша-апа.
— Там Иссык-Куль, да? — нетерпеливо спрашивает она у Айши-апа, показывая рукой, и та кивает головой.— А здесь долина, да? — И снова Айша-апа кивает, ей понятно и близко волнение Изат, ведь когда-то, очень давно, она и сама испытала такое.
— Ой-ууй?1 — бессловесно восклицает Изат, ей кажется, что весь мир, вся красота его — в этих горах, она еще не знает, что не один год ей придется прожить здесь.
Она никак не может уняться, крутит головой, оглядывая синие горные гряды, и пристает к Айше-апа:
— Как красиво, а? Правда, апа?
Айша-апа молча нагнулась к ней и ласково поцеловала в лоб. А у самой почему-то защемило сердце... Повернулась к Мурату, деловито сказала:
— Ну что, поехали?
— Да,— коротко отозвался он, трогая поводья. Хотя ему, давно привыкшему к этим горам, и понятна была радость
1 Ой-ууй? — возглас, удивление.
Изат, но неотчетливо тревожила печаль на лице Айши-апа. Все-таки странная женщина... Бесстрашно вела их по смертельно опасной тропе, а тут вдруг чего-то явно испугалась...
Они остановились у одинокого боярышника, растущего у подножия горы, где брал свое начало Сырт. Солнце еще не зашло, можно было и дальше ехать, но кони заметно утомились. Оно и понятно — два дня такого пути, и попастись толком негде было.
Одиноко зеленел боярышник, чуть ниже бился родник, напоминавший верблюжий глаз. На ветках боярышника навешаны старые тряпки, пучки конского волоса. От оголенного основания расходятся в разные стороны следы тропинок. Видно, не так еще давно это дерево почиталось как Мазар1.
Мурат развьючил коней и пустил их пастись.
А Изат никак не могла успокоиться, о чем-то разговаривала сама с собой, бегала по каменистому склону, иногда приседая на корточки. Айша-апа не сразу поняла, что она собирает дрова, и с умилением подумала: «Ах ты, девочка моя, малышка... Видно, услышала, что на ночь надо костер разводить, чтобы не замерзнуть...»
А Изат вдруг выпрямилась, держа что-то в руках, и крикнула:
— Апа! Посмотри-ка! — и быстро побежала вниз.
Айша-апа напрягла зрение, высматривая, что у нее в
руках. Палка или обломок уука?2 Но когда Изат подбежала, Айша-апа поняла, что это копье.
Бережно взяв из рук Изат, она осторожно положила его па землю и, беззвучно шевеля губами, стала молиться.
Мурату показалось, что дело не только в старческих привычках Айши-апа, она явно чем-то встревожена, как и тогда, при повороте к Кара-Кыру, и спросил:
— В чем дело, Айша-апа? Что-нибудь случилось?
— Да что могло случиться, сынок...— не сразу ответила Айша-апа.— Бывают дела, которые и при жизни не уходят из памяти, и, наверно, даже после смерти будут тревожить останки. Кажется, это копье осталось со времен Уркуна...3 — Она еще раз внимательно оглядела копье.— Да, конечно, я уверена... Что ты можешь знать об этом? Ты еще молодой.
1 Мазар — священное место, предмет поклонения.
2 У у к — жердь купола юрты.
3Уркун —конец жестоко подавленного национально-освободительного восстания киргизского народа в 1916 году. Бегство киргизов в Китай.
А я... Как вспомню, что было во время Уркуна, в глазах темнеет... Будь проклято все... Я и утром потому повернула к Кара-Кыру, что на Чате все напоминает о том тяжелом для народа времени...
Земляки Мурата в изгнании не были, но он много слышал об Уркуне. Да и кто во всей Киргизии не слышал об этом. Но как же отличалось то, о чем говорила сейчас Айша-апа, от слышанного Муратом прежде... Он словно воочию видел горы, покрытые мглой и дымом, и стремительно спускавшихся по склону кочевников, которых косили пулеметные очереди, слышал ружейную пальбу, ржание коней и рев верблюдов, душераздирающий плач женщин и детей и видел, как срываются в пропасть лошади под детскими седлами с притороченными к ним колыбелями... Он смотрел на обломок копья, обхватив руками голову. И с таким «оружием» они шли на пулеметы... В чем же была вина его несчастного народа? Ему хотелось крикнуть Айше-апа: «Хватит!» — но продолжал молча слушать ее негромкий голос. Наконец Айша-апа, взглянув на него невидящими глазами, умолкла сама.
Теперь Мурат ехал впереди, за ним Айша-апа и последней — Изат, изумленно смотревшая на все вокруг. Выросшая в маленькой долине, привыкшая к скучному виду серых полей, теперь она вбирала в себя весь этот неведомый прежде огромный прекрасный мир с горами, долинами, реками... боже, сколько же всего было тут! За близкими горами вновь вставали горы, а за ними — догадывалась она — еще горы, и бесчисленное количество рек и ручьев, и такое высокое чистое небо сияло над ее головой, которого никогда она не видела в своем аиле. И что ей было до горестных рассказов Айши-апа о делах давно минувших дней...
Айша-апа, опустив поводья, устало горбилась в седле, Мурат иногда оглядывался на нее и, улыбаясь, подбадривал: «Уже скоро, совсем немного осталось». Айша-апа молча кивала и, глядя на мерно колыхавшуюся гриву коня, вновь погружалась в свои думы. Одного ей сейчас хотелось — поскорее добраться до своего нового дома и увидеть Гюлыпан. Что ни говори, единственная сноха. Вот уже больше года, как жила она здесь, в горах. «Может, беременная? Дай-то бог... Вряд ли родила, Мурат обязательно сказал бы...»
Айша-апа глубоко вздохнула. Она сама выросла единственным ребенком в семье. И покойный ее муж тоже был единственным. Видать, так уж на роду написано. И Тургун-
бек — тоже один у нее. Нет, и до него они слышали детский голос, и не однажды. Но не суждено было им жить, умирали в младенчестве. Тургунбек был последним.
И не напрасно назвали его так...1 Вот только отцу не довелось увидеть, как вырос Тургунбек. Не успел обрезать ему путы. Не до того было...
Качнулся конь, оступившись на камне, вскинула голову Айша-апа, натянула поводья, но снова мерно заколыхалась грива перед ее невидящими глазами, снова мысли ее в далеком, нынешнем времени. Чего только не пришлось пережить... Война красных с белыми, банды басмачей, ложишься вечером спать и не знаешь, кто поутру проскачет по аилу... Потом — коллективизация. По одному, по двое, иногда целыми родами прибывали с гор люди, делили землю по берегам рек. Стали расти села по соседству. Зацвели сады, зазеленела веками нетронутая целина. Да, совсем другое, новое время наступило, и как весело, дружно работалось тогда...
После окончания школы Тургунбек отправился в город, в самый Бишкек. Айша-апа толком не знала, где он учился, вроде бы «текиник»2 называется. В общем, этим «текиником» по воде он и стал работать, в прошлом году приехал сюда, в горы.
Не доехав до конца долины, они свернули в ущелье, дорога пошла в гору. Угрожающе нависли над узкой тропой скалы, и казалось — одно неосторожное движение, и они обрушатся вниз. Вверху, на восточных склонах, еще видны были слабые лучи света, а ущелье уже заполнилось сумеречной мглой.
Скалы вдруг расступились, вдали обнаружился сизый дымок, спокойно уходящий в светлое небо. Заволновалась Изат, разглядев прилепившиеся к подножию горы домики.
— Мурат-аба, мы уже приехали? Приехали, да?
— Приехали, милая,— улыбнулся Мурат.— Вон, видишь, это и есть наша Станция.
«Станция»? — переспросила про себя Изат.— Но ведь станция...»
Облегченно вздохнула Айша-апа, радуясь окончанию долгого и трудного пути. Не хотелось ей признаваться в своей усталости, но куда денешься, если все тело налито тяжестью, ноют старые кости и дрема смеживает веки... Но
1 Тургунбек — дословно: крепко стой, оставайся живым.
2 Текиник — искаженное «техникум».
впереди последний подъем, а там уж можно будет отдохнуть и начинать новую жизнь...
Кто-то вышел из крайнего дома, вгляделся в путников и, видимо, позвал остальных. И три маленьких фигурки стали приближаться к ним. Гюлынан, самая молодая, опередила Дарийку и Сакинай.
Мурат ехал впереди, они еще не могли разглядеть его лица, и каждая молила, чтобы этот всадник оказался ее мужем. Первой со вздохом склонила голову Гюлыпан, с разочарованием узнав Мурата. Побледнела Дарийка, прижав руки к груди. Зато как возликовала Сакинай, еще не смея поверить до конца своему счастью, беззвучно зашевелила губами: «Боже мой, неужели правда? Значит, Мурат не ушел на войну, он возвращается сюда, ко мне?»
Увидев Гюлыпан, Изат соскочила с лошади и с криком бросилась к ней:
— Гюкюн-джене!1
Гюлыпан крепко прижала ее к себе, поцеловала и, продолжая обнимать, с надеждой взглянула на Айшу-апа снизу вверх:
— Ну как вы, апа? Что Тургунбек, уехал?
Айша-апа ответила не сразу, оглядела невестку с головы
до ног, но никаких признаков беременности не заметила, вздохнула, подумав мельком: «Может, рано еще...» — и, тяжело нагнувшись с седла, поцеловала Гюлыпан.
— Уехал Тукун... Что делать, на всех эта беда свалилась. Лишь бы создатель сохранил его, вернулся бы живым и здоровым...
И она стала осторожно слезать с лошади.
Рано утром Мурат отправился к плоскому выступу, где, собственно, и находилась сама метеостанция. Чем выше поднимался он по склону горы, тем светлее становилось, и наконец вершины зарозовели от первых лучей солнца. Он остановился на минуту, окинул взглядом давно ставшие привычными места. Тишина стояла такая, что он чувствовал звон крови в висках. И просто не верилось, что где-то гремят взрывы и выстрелы, стелется дым пожарищ, гибнут люди...
Сначала он бегло осмотрел все приборы — они были в порядке — и стал снимать показания, записывая их химическим
1 Г ю к ю н — уменьшительно-ласкательное от Гюлыпан; д ж е н е — обращение к жене старшего брата.
карандашом в блокнот. Привычная, монотонная работа. Давление, температура и влажность воздуха, скорость и направление ветра... Одна из множества «точек» на земле... Всего лишь одна, но Мурат искренне был убежден в том, что без его «точки», прогноз погоды будет неполным и недостоверным. Он знал, как мало еще таких точек в Киргизии, где метеослужба, по существу, только начинает развиваться по-настоящему, и всегда предельно внимательно относился к своей работе, считая, что в ней не может быть мелочей. Ах теперь ему придется быть внимательным вдвойне, ведь он остался, по существу, один, замечать и исправлять его ошибки будет некому.
Повернувшись лицом к солнцу, он зажмурился на мгновение от его слепящего блеска и, чуть отвернув голову, оглядел преображенные горы, еще недавно сумрачные и суровые, а теперь ослепительно сверкавшие снежной белизной. И снова ему показалось невероятным, что где-то далеко за этими горами творится что-то страшное и немыслимое, несовместимое с человеческим разумом. Будь проклят этот Гитлер, и откуда он только взялся... Будь проклято чрево, породившее его...
Он вдруг остро ощутил отсутствие Тургунбека и Дубаша. Где-то они теперь... Наверное, еще в пути. Может быть, пройдет всего несколько дней, и они пойдут в бой... Но не только Тургунбека и Дубаша не было рядом. В последнее время сюда регулярно наезжали инженеры, исследовавшие горы и ледники. Где-то они теперь? Вряд ли скоро удастся увидеть их, наверняка тоже ушли на фронт. Бедные ребята. Совсем еще мальчишки, несмотря на бороды... Мурат любил слушать их рассказы о будущем этого края. Получалось из их слов, что богатства тут поистине неисчислимые. И ледники, питающие множество рек и речек, и полезные ископаемые, спрятанные в горах от Нарына до Сары-Джаза. Надо только найти их и разведать, а что они тут есть, ребята не сомневались. Каждую осень они увозили с собой в Москву и Фрунзе образцы пород, зимой исследовали их, а весной снова приезжали сюда. Пока что, как понял Мурат, шла общая разведка, а детальная должна быть позже... Когда же наступит время этого «позже»?
Мурат вдруг подумал о том, что эта проклятая война что- то изменила и в нем самом. Кончилась его прежняя спокойная жизнь. А ведь и правда — жилось куда как спокойно. Все шло как бы само собой — не слишком сложная работа, рядом жена, не надо думать ни о пище, ни о крыше над головой.
Что еще человеку нужно? О каких-то жизненных высотах Мурат давно уже не задумывался, смирившись и со своей болезнью, и с тем, что не удалось выучиться... Что ж, видно, так уж на роду написано, не всем же дано покорять эти самые высоты... Двадцать девять уже, какие там высоты... Наверно, не будь войны, так же спокойно и размеренно прожил бы оставшиеся несколько десятков лет... А что изменилось теперь?
Изменилось многое, что Мурат хорошо чувствовал, хотя словами выразить было непросто. Три семьи теперь на его плечах, за них он в ответе. И не только это. Не тут главная проблема. Пусть мала Изат и стара Айша-апа, но трое молодых здоровых женщин — его опора. Есть еда, как-нибудь прокормятся. На худой конец, уйдут вниз, к людям. Главное другое — его работа. Его, Мурата,— но еще и Тургунбека, и Дубаша. И он должен сделать ее. Должен.
Мурат сунул блокнот в карман и направился вниз.
Дымок слабой полоской струился только из трубы дома Айши-апа. Молится, наверное... А остальные еще спят... Но едва он приблизился к дому Айши-апа, как оттуда вышла Изат и вприпрыжку кинулась к нему:
— Дядя Мурат, куда ты ходил?
Мурат остановился, с улыбкой глядя на нее.
— На выступ.
— На выступ? А что это такое?
— А вон смотри.— Мурат показал рукой.— Там и находится наша станция.
— Какая станция? — безмерно удивилась Изат, вглядываясь в пустые горы, и даже как будто рассердилась.— Ты неправду говоришь! Станция бывает там, где останавливается поезд. Мне мальчишки в аиле говорили. А какой здесь может быть поезд?
Мурат ласково потрепал ее затылок.
— Правильно твои мальчишки говорили. Только у нас не железнодорожная станция. Метеостанция,— раздельно произнес он.
— Мето...— Изат запнулась, не сумев выговорить длинное слово.
— Метео,— поправил ее Мурат. — Станция, которая узнает о погоде.
— О погоде? — недоверчиво переспросила Изат.—Как может станция узнавать о погоде?
— Есть всякие инструменты, приборы.
Изат еще раз посмотрела вверх, за выступ.
— А ты мне покажешь эти инструменты?
— Конечно. Потом.
Изат кивнула. Они направились к дому. Айша-апа сидела, прислонившись к стене.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Мурат, здороваясь.
— Хорошо, сынок.— Айша-апа улыбнулась, перевела взгляд на Изат. — О чем тебя спрашивает эта негодница?
— Станцию, говорит, покажи. И еще, говорит, покажи поезд,— шутливо бросил Мурат.
Изат обиделась.
— Ну, дядя Мурат... Я ведь уже поняла, что станция не только там, где поезда ходят.
— Не сердись, маленькая, я же шучу... Все тебе покажу, может, еще и работать на этой станции будешь.
— Заходи в дом, сынок, чаю попьем,— пригласила Айша- апа.
— Сейчас, только коз из загона выгоню, — сказал Мурат.
Гюлыпан расстелила скатерть, разлила чай. Сидит на
торе1 Айша-апа, к ее коленям прислонилась Изат. Ближе к порогу Гюлыпан. Мурат огляделся.. Все как будто по-прежнему: сложенные одеяла, деревянная кровать ручной работы, марлевые занавески на окнах. И все же — явственное ощущение пустоты. Той самой пустоты, что резко овладела всем существом Мурата сегодня утром... Нет Тургунбека. И не войдет он в этот дом ни сегодня, ни завтра... Да и войдет ли вообще? И Дубаш не придет, не примет пиалу с чаем из рук хозяйки дома...
Мурат искоса взглянула на Гюлыпан. Она тоже как будто изменилась, хотя и недели не прошло, как он видел ее. И прежде не слишком разговорчивая, всегда спокойная и уравновешенная, теперь она выглядела особенно грустной и замкнутой. Видно, та же печаль и пустота коснулись ее.
Не успели выпить и по одной пиале, как почти одновременно, будто сговорившись, пришли Дарийка и Сакинай, почтительно поздоровались с Айшой-апа, присели к дастархану. Гюлыпан подала им чай. Сакинай, отхлебнув из пиалы, повернулась к Мурату:
— Ну что, посмотрел? Ничего не случилось?
— Да что может случиться? — пожал плечами Мурат.— Записал показания, вот попьем чаю — и выйду на связь.
Молчали все. Мурат подумал, что, не будь здесь Айши- апа, все давно бы уже набросились на него с расспросами —
'Тор — почетное место в доме.
как да что, куда отправились Тургунбек и Дубаш, на чем, когда ждать от них вестей? Вчера приехали уже поздно, усталые, Мурат в двух словах рассказал что и как, но ведь Гюлыпан и Дарийке двух слов мало, им все нужно знать. И Мурат, откашлявшись, принялся рассказывать:
— Ну вот, приехали мы в райцентр. Народу полно, яблоку негде упасть. Не поймешь, кто кого провожает. Ну, направили нас на комиссию...
Мурат помолчал, вспоминая. Таким далеким уже казался тот день... Потому, видно, что разделил он жизнь Мурата на две таких разных половины, оторвал его от друзей, приговорил его к тому, о чем он и не думал... Ряды столов в большом зале, доктора в белых халатах. Тургунбек и Дубаш шли впереди, не задерживаясь у столов, одна за другой ложились подписи в их медицинских картах «годен», «годен», «годен»... До поры до времени и в карте Мурата были такие подписи. И тут встал на пути маленький старичок в круглых железных очках. И задал-то он вопрос, к делу как будто не относящийся: почему Мурат не закончил техникум? И черт дернул Мурата сказать: «Болел». «Ну-ка, ну-ка,— сразу оживился старичок,— поподробнее, чем болел, как болел?..» И пришлось Мурату отвечать на множество вопросов. А старичок еще двух докторов пригласил, и те тоже с вопросами лезут — как да что? Старичок вдруг стал ужасно строгим, да и эти двое смотрели на него сурово. У одного в руках были какие-то шипцы, на лбу блестело круглое зеркало, другой был с молоточком. Вконец оробевшему Мурату они напомнили Мункур-Нанкура1, о которых он слышал в детстве от покойного Маркабай-Молдоке2.
Мурата посадили на небольшой холодный стульчик, один из докторов ударил его по колену молоточком, и нога резко дернулась. Этот удар показался Мурату таким сильным, словно на него обрушилась кувалда Мункур-Нанкура, хотя он отлично видел, что это всего-навсего маленький резиновый молоточек... За раскрытым окном послышался шум, детский плач, чье-то длинное, взахлеб, женское причитание. Мурат взглянул туда и увидел, что новобранцев построили и куда- то уводят. Тургунбек и Дубаш стояли рядом, Мурату казалось, что они взглядами ищут его, чтобы проститься. Он
1 Мункур-Нанкур — имена двух ангелов, которые якобы являются к покойнику сразу после того, как его закопают, и, как только люди отходят от могилы, начинают «допрос с пристрастием».
2 Молдоке — почтительное обращение к священнику, в прошлом — просто к грамотному человеку.
почувствовал, как перехватило у него дыхание, резкой болью свело скулы, тяжело зазвенело в ушах. Так всегда начинался у него приступ...
Мурат замолчал, обвел взглядом застывших в неподвижности женщин. Они ни о чем не спрашивали его, но в их глазах он читал одинаковый вопрос: «Дальше?» Надо было рассказывать дальше...
Когда он открыл глаза и, еще не понимая, где он, огляделся, увидел пустую комнату и жесткую, обтянутую черной кожей кушетку, на которой лежал,— первое, о чем подумал: «Где Тургунбек и Дубаш? Ведь мы же были вместе... Почему я один?»
Но он не был один. У изголовья сидела девушка в белом халате, уронившая на колени раскрытую книгу. Мурат хрипло спросил: «Где они?» «Кто?» —испуганно спросила сестра, подхватывая падавшую с колен книгу. «Мои друзья!» Сестра закрыла книгу и с тревогой в голосе сказала: «Лежите, вам нельзя двигаться. Все давно уехали, и ваши друзья тоже...» Открылась дверь, и из соседней комнаты вышел пожилой мужчина и еще с порога спросил: «Ну как, сынок? Отдохнул?» Мурат молча кивнул. А какой уж там отдых... Мурату казалось, что во сне его долго и больно били, ныло все тело, кружилась голова, пересохло во рту. Врач присел на кушетку, ощупал лоб Мурата. «Ничего, джигит, теперь все будет хорошо. Такая уж эта болезнь. Часто у тебя такие приступы бывают?» «Нет»,— торопливо солгал Мурат под испытующим взглядом врача. «Надо быть осторожнее, особенно когда один бываешь». Мурат давно и сам знал это, но кивнул головой с таким видом, как будто услышал впервые. «Доктор, у меня это редко бывает... Всего второй... нет, третий раз в жизни...— неуклюже лгал он.— Вы же понимаете, что мне нельзя отставать от друзей. Дайте справку о том, что я годен. Я даже не помню, когда это у меня в последний раз было. Очень давно, лет семь назад, а может, и десять. И еще десять лет не будет...» «Нет!» — негромко сказал врач. Если бы он по-другому сказал — резко, приказ» тоном, то Мурат, наверно, еще попытался бы убедить его, но этот мягкий голос не оставлял никакой надежды, ясно было, что хитрость Мурата врач видит насквозь...
Хорошо ему тот день запомнился, но сейчас он рассказывал притихшим женщинам кое-как, сбивчиво, ему хотелось поскорее покончить с этим, и он замолчал. Дарийка не сразу спросила:
— А Дубаш с Тургунбеком что же, не попрощались с тобой?
— А? — вскинул голову Мурат. — Нет, как же, попрощались, конечно. Только я без сознания был. Они записку мне оставили.
Он эту записку слово в слово помнил.
«Ну, Муке, видно, так суждено. Наверно, на фронт тебя не возьмут. Мы через полчаса уезжаем. Привет всем нашим. Поручаем их тебе, на тебя вся надежда. Прощай». И подписались оба. А на обратной стороне листа уже один Тургунбек дописал: «Муке, большая просьба к тебе: забери мать и Изат в горы. Трудно им будет одним. Что бы ни случилось, а с Гюлыпан и с вами им будет легче».
Ну вот, с облегчением вздохнул Мурат, теперь, кажется, и правда все. И тот день безвозвратно канул в прошлое, и лучше вообще больше не вспоминать о нем. Теперь о будущих днях думать надо, о новой жизни...
Но не так-то просто было забыть. И хотя женщины больше ни о чем не спрашивали его, Мурат никак не мог избавиться от гнетущих мыслей о своей болезни. Эпилепсия... так доктора называют ее. А попросту — припадки. Иногда всего на несколько минут, а бывало, и часами не мог прийти в себя. Бедные родители, сколько им пришлось пережить... Из суеверия они не произносили названия болезни, но что из того? Они постоянно следили за ним, и каким только муллам и знахарям не показывали... Все впустую. Да что там знахари и муллы, если даже образованные доктора ничем не могли помочь! Из-за этой проклятой болезни он и доучиться не смог. А теперь вот и на фронт не взяли...
Мурат, резко поднявшись, пошел к двери, даже не сделав бата1. Все молча проводили его взглядами.
Он направился прямо к своей будке.
Обычно Мурат довольно быстро связывался с центром, но на этот раз почему-то долго никто не отзывался. «Что могло случиться? — все больше тревожился Мурат.— Неужели все ушли на фронт? Но ведь кто-то наверняка должен был остаться...» И он продолжал крутить ручки настройки, пока не поймал незнакомый ему женский голос.
— Алло, алло! — заторопился Мурат, боясь, что связь прервется.— «Хан-Тенгри» говорит, «Хан-Тенгри»! Ответьте «Хан-Тенгри»!
(«Хан-Тенгри» были позывные их рации.)
1 Бата — благословение после еды.
— Слушаю вас, «Хан-Тенгри»,— недовольно отозвался женский голос. — Кто у аппарата?
— Бекмурзаев.
— Что случилось? Почему столько дней молчали? Где вы там все ходите?
Мурат не сразу нашелся, что ответить. Что значит «где вы все ходите»? Или там не знают, что всем троим пришли повестки? Новенькая, наверно, может и не знать...
— Мы ездили в район, в военкомат,— сдержанно сказал Мурат. — Все уезжали. Я вернулся только вчера.
— Вы что, один там?
— Нет, еще Айша-апа, женщины, Изат...
— Я не о женщинах спрашиваю,— бесцеремонно оборвали его.— Я техников имею в виду. Людей, работающих на станции.
— Никого не осталось, только я.
Там, видимо, отставили микрофон, голоса зазвучали еле слышно, Мурату показалось, что промелькнула его фамилия. Наконец внятно раздалось в наушниках:
— Примите радиограмму.
Слова зазвучали властные, обсуждению не подлежащие:
— Приказ: в связи с военным положением все станции, всю систему метеообслуживания перевести на новый режим. «Хан-Тенгри» и связанные с ним обязанности в Монгу1 возложить на товарища Бекмурзаева... Повторите, как поняли!
Мурат повторил.
— А теперь данные. Быстро, быстро!
Мурат, четко выговаривая каждое слово, стал передавать привычные сведения.
— Спасибо,— равнодушно поблагодарила радистка.— Теперь будете передавать сведения не каждый день, а раз в неделю. Все яснр?
— Да.
— Отбой!
Мурат услышал щелчок выключенного микрофона,— видимо, он был последним на связи. А ему так хотелось узнать новости... Что ж, придется еще неделю подождать.
Выключив рацию, он собрался уходить, но вошла Сакинай*
— Поговорил?
— Да,— сумрачно отозвался Мурат.
— И что он сказал?
1 Монгу— ледник.
— Кто? — не понял Мурат.
— Алым.
— Алым? Я не с ним говорил.
— А с кем же?
— Не знаю, какая-то женщина.
— Бедняга, и он ушел на фронт,— сочувственно сказала Сакинай.
— Ну, еще бы,— все больше раздражаясь, пробормотал Мурат, не глядя на нее.— Не все же такие, как я.
— Я совсем не то хотела сказать, Муке...— смешалась Сакинай.
— Знаю я, что ты хотела сказать,— буркнул Мурат.
Сакинай схватила тряпку и стала протирать пыль.
— Надо же, еще недели не прошло, а столько пыли набралось. А откуда ей здесь взяться?
Мурат видел, что хотя Сакинай и пытается сделать виноватое лицо, но на самом-то деле настроение у нее превосходное. А почему бы и нет? Мурат здесь, рядом, фронт ему теперь уж точно не грозит. Живи и радуйся! А что у других беда, у тех же Дарийки и Гюлыпан мужья на фронте,— так то у других, а это уже дело десятое, выходит...
Мурат злыми глазами оглядел жену. Раздражение его начинало переходить в ярость. Как будто впервые увидел он, как неприглядна Сакинай. И ростом бог обделил, руки- ноги тонкие, как прутики, рот широкий, лицо в крапинку, как сорочье яйцо, глаза какие-то вялые. И зубы широкие, торчащие... Как же он раньше всего этого не видел? Ну, допустим, красавицей ее никогда не считал, но ведь чем-то да приглянулась она ему тогда, что выбрал в жены... Правда и то, что полненькая была, но ведь не одно же это привлекало... Худеть и сохнуть Сакинай в последние два-три года стала...
Опомнился Мурат... Ведь тогда еще знал, что у Сакинай больное сердце. И не здесь, в горах, надо бы ей жить, а на равнине. И все-таки беспрекословно согласилась поехать с ним, хотя и отлично знала, как плохо ей будет тут. Э, джигит, не по-мужски это... Ты потому бесишься, что тебя на фронт не взяли, но Сакинай-то при чем? И почему бы ей не радоваться, что ты рядом? Любит же она тебя...
Послышались снаружи голоса. Сакинай и Мурат вышли. Стояли рядом спокойная Гюлыпан и весело улыбающаяся Дарийка.
— Что, голубки, или ночки не хватило намиловаться? — задорно прищурила глаза Дарийка.— Уже и в будке прячетесь?
Сакинай смутилась, торопливо заоправдывалась:
— Запылилось все, вот я и убиралась.
— Так это твоя обязанность, ты же у нас медичка, кому же, как не тебе, за чистотой следить? — скалилась Дарийка.— Ты не раз в неделю, а каждый день должна убираться.
— Правильно, конечно, но...— Сакинай запнулась.
— Ну-ну, договаривай,— продолжала улыбаться Дарийка.— Ты хочешь сказать, что уборка — это моя обязанность, я деньги за это получаю? Ну да, получаю, кто же от денег отказывается? Да ладно, я шучу,— посерьезнела Дарийка.— Деньги эти можешь сама получать. А то еще, чего доброго, заберешь в голову что неладное, когда я в комнате твоего мужа прибираться буду...
Шутка задела Мурата, он нахмурился:
— Ну, хватит! Чего несуразицу плетешь?
— Какую несуразицу? — притворно удивилась Дарийка.
— А ну вас! — в сердцах махнул рукой Мурат и пошел от них.
Бабья трепотня ощутимо подействовала на его и без того издерганные нервы. Он с горечью подумал: а ведь это только начало... Дальше-то, видно, хуже будет? Никуда ему от женщин не деться, от их языков — тем более... Когда-то еще придется перекинуться с кем-нибудь настоящим мужским словом? Вот еще проблема...
Дарийка проводила его взглядом и тронула Сакинай за руку:
— Что это с твоим Муке? Шутки разучился понимать? А может, заболел?
— Здоров он,— примирительно сказала Сакинай.— С ним иногда такое бывает, когда он чем-нибудь недоволен.
— Что же я такого сделала, что он мной недоволен?
Молчавшая до сих пор Гюлыпан вмешалась в разговор:
— Заварила кашу да еще спрашиваешь?
— Да ведь я без всякой задней мысли сказала, — вздох- пула Дарийка.— Шутки шутками, но ведь навести тень на безмужнюю женщину — раз плюнуть. Одно слово, другое — и пошло-поехало. Ты, Гюлыпан, еще молодая, не знаешь, как 1>то бывает.
— Да если б и знала? — Гюлыпан в недоумении пожала плечами.— Кто же тут о нас сплетничать будет?
— Сплетни — это одно. Тут другое может быть... Все мы живые люди, а Мурат у нас единственный мужчина. А мы — женщины. Одна не так сказала, другая не так глянула, третья не так поняла,— ой, сколько всего может на
браться.— Теперь Дарийка говорила серьезно.— Раз уж так получилось, давайте договоримся: не ныть, не плакаться, всякое лыко в строку не ставить... В общем, будем ему опорой... А обязанности делить сейчас не время. Кончится война, вернутся наши соколы,— тогда разом за все рассчитаемся. Правильно я говорю?
— Конечно,— поддержала ее Сакинай. Гюлыпан кивнула.— Хоть и не кровные мы родственники, но давно уже из одного котла питаемся, все равно как одна семья. Давайте и дальше так жить.
IV
Прекрасно на равнине в эту пору... Убраны хлеба, фруктов и овощей — каких только душа пожелает, тихо плещется Озеро. А Чуйская долина... Когда Мурат учился во Фрунзе, он часто бывал в близлежащих аилах, гостил у друзей. Как давно это было... Совсем ведь еще мальчишкой был. И жилось весело, радостно, казалось — все самое лучшее впереди... А сейчас-то понимаешь, что именно те мальчишеские годы и были лучшими в жизни...
Почему-то особенно часто вспоминалась ему ежевика. Даже во сне снилась. Она там какая-то особенная — на редкость сочная, сладкая. Идешь вдоль арыка, время от времени поднимаешь листья, срываешь ягоды,— и частенько бывало так, что налетают осы, и кидаешься бежать куда глаза глядят, а на следующий день глянешь в зеркало — и себя не узнаешь. И все-таки еще и еще раз идешь, и снова спасаешься бегством, да разве от ос убежишь?
Мурат вздохнул, оглядывая горы. Тут не то что ежевика — вообще почти ничего нет. Разве что худосочная облепиха, да и та без ягод. Правда, ниже растут низкие кусты дикой вишни и мелкой смородины, но идти туда и обратно — день потеряешь. Прежде, бывало, ходил, а сейчас — не до этого. Дел больше, чем волос на голове. Вся работа на станции на нем, да еще ледник. Там тоже приборы, смотреть за ними надо, снимать показания. В ясную погоду еще ничего, а вот осень наступит... Стоит на небе облачку с ладошку появиться, тут же метель начинается. А идти все равно надо. Раньше это была работа Дубаша. Теперь Мурата. И своя, и Тургунбека — все теперь его. И вся живность, в конце концов, тоже на нем. Овцы, козы, три лошади. Пока-то ничего, снега нет, на подножном корму перебьются. А как зима придет? А куда денется, придет, конечно. В горах она всегда внезапно начинается. Может, завтра уже заметет, завьюжит, закроются перевалы. Обычно в это время каждый год с равнины присылали продукты, корм для скота. Теперь уж не пришлют, некому сюда ехать. Так что только на самих себя надо рассчитывать.
Мурат решил: надо скосить все, что можно. На плато Кок-Джайык и ниже, по всем ложбинам. Если не косами, так серпами. Вечером он собрал всех и изложил свой план. Его дружно поддержали — все понимали, что зима предстоит трудная.
Было решено, что дома останутся Изат и Айша-апа. Изат запросилась с ними — и новые места хотелось посмотреть, и от Мурата не хотелось отставать. Мурат задумался. Изат, непривычная к горам, наверняка быстро устанет. Выход нашла Гюлыпан:
— Ну хорошо, пойдешь... Но мы-то думали, что ты, как джигит, останешься с апа, будешь защищать ее...
Мурат едва заметно улыбнулся: «Молодец, Гюлыпан!» Он уже знал, что Изат упорно не хотела считать себя девочкой, ей непременно хотелось быть «джигитом». Она и одевалась по-мальчишески, и стриглась коротко. Гюлыпан, мельком взглянув на Мурата, продолжала:
— Здесь много волков, лис. Увидят они, что апа осталась одна, и съедят ее.
Изат задумалась, нахмурив брови, и робко спросила:
— А если и апа пойдет с нами?
— Ой, маленькая, куда мне с вами,— со вздохом сказала Лйша-апа.— Старая я по горам ходить.
Изат с сочувствием посмотрела на нее и молча присела рядом, облокотившись на ее колени.
— Ну что, пойдем? — подзадорила ее Гюлыпан.
— Нет, я не пойду! — решительно сказала Изат.— Идите сами. Я ведь джигит, а волки и лисы мужчин боятся.
Мурат отвернулся, пряча улыбку.
Вышли рано утром. Путь предстоял неблизкий — пройти иод скалой, перевалить через хребет и спуститься вниз. Можно было и ближе пройти, ущельем, но, не сговариваясь, направились к хребту — никому не хотелось пробираться через сумрачную сырую теснину.
Добрались наконец, наскоро выпили джармы1 и при- пились за работу. Мурат стал косить на склоне, а женщины рассыпались вдоль речки. Хотя на вид трава и казалась
1 Джарма — похлебка из дробленого жареного зерна.
зеленой, но была жесткая, перестойная, местами уже и поникшая. И то сказать, поздновато они взялись сено косить. Правда, вдоль реки, ближе к воде, трава была получше, да много ли там накосишь?
Дарийка и Гюлыпан взяли ровно, им косить не в диковинку. А Сакинай еще дома поняла, что с косой ей не справиться, стала серпом работать, в тех местах, где с косой все равно не развернуться. Дарийка, оглянувшись на нее, сочувственно сказала:
— Ей бы вообще дома остаться. Не надорвалась бы.
— Пусть работает,— отозвалась Гюлыпан.— Сколько ни сделает, а все помощь. Да и что бы она дома делала?
— Да оно так, конечно,— согласилась Дарийка.
Вскоре стало не до разговоров — Гюлыпан заметно отстала от Дарийки. Поглядывая на ладную, статную фигуру подруги, Гюлыпан невольно позавидовала ей. И не только ее силе и ловкости. Кажется, просто, весело, беззаботно живет Дарийка. Почти всегда в прекрасном настроении, всегда готова пошутить, посмеяться, ни на кого не держит зла, говорит прямо, все, что думает. Не делит работу на «твою» и «мою», в любую минуту готова прийти на помощь. Такой счастливый характер? Наверно... Но не только это, конечно,— выросла Дарийка в большой семье, с детства приучена ко всякой работе... И Гюлыпан не белоручка, но куда ей тягаться с Дарийкой. Та все так же неутомимо машет косой, словно и не чувствуя никакой усталости, а Гюлыпан казалось, что она вот-вот упадет на землю и больше не встанет. Спина словно чужая, пот разъедает глаза, и словно не коса у нее в руках, а многопудовый кузнечный молот. Остановиться бы, передохнуть,— ну кто, спрашивается, их гонит? Ну, не закончат сегодня, так ведь и завтра день будет, и послезавтра. Но нет, не может Гюлыпан остановиться. Совесть не позволяет. Пусть она и слабее Дарийки, не говоря уже о Мурате,— но ведь и Сакинай, как согнулась с утра, так, кажется, ни разу и не разогнулась. А что же она, слабее Сакинай? И Гюлыпан раз за разом поднимает все тяжелеющую косу, и машет ею, машет... А солнце все выше, припекает все сильнее, и воздух, казалось, застыл в абсолютной неподвижности. Минуту на то, чтобы подточить, подправить косу,— и снова мах за махом, снова шорох безвольно поникающей на землю травы.
Дарийка, оглянувшись, остановилась, нагнулась, вытирая лицо подолом коричневого платья, и крикнула наверх:
— Эй, бригадир! Отдых-то когда-нибудь будет? Смотри,
загонишь нас, упадем и не встанем,— кто назад понесет? И косы затупились, наточил бы хоть разок по-настоящему!
Мурат, оглянувшись, вытер косу пучком травы и медленно пошел к ним. Все, как по команде, собрались вокруг него.
— И в самом деле, пора и отдохнуть... Очень устали?
— Жарко очень,— пожаловалась Сакинай.
— Ну, пойдемте посидим в тени, поедим. Джарму возьмите, небось согрелась на солнце, надо было в тень поставить.
— Э, когда проголодаешься, все хорошо,— отмахнулась Дарийка.— Иди сам пей. Да косы нам наточи. А мы пока искупаемся.— Она искоса взглянула на Мурата и шутливо предложила: — А может, с нами пойдешь?
— Ладно языком-то молоть,— нахмурился Мурат.— Идите.
Неподалеку оказалось небольшое озерцо с чистейшей водой, сквозь которую просматривался каждый камешек на дне. Берега его заросли, только с запада оставалось открытое пространство, и там видны были следы,— вероятно, архары1 спускались на водопой. Обычно горная вода холодна как лед, но здесь она оказалась почти теплой — неглубокое озерцо прогревается солнцем. Женщины сначала ополоснули лицо и руки, стали раздеваться. Стремительно освобождалась от своих одежд Дарийка, медленно расстегивала пуговицы Гюлыпан, а Сакинай и вовсе села на берег, словно стыдилась показать подругам свое худое невзрачное тело. Дарийка с шумом вошла в воду, издала ликующее «ох!», опрокинулась на спину и медленно поплыла, едва шевеля руками. На мгновение ей показалось, что она не в этой мелководной луже,— стоит только ноги опустить, и коснешься дна,— а в своем любимом, с детства знакомом Иссык-Куле. Она повернулась на бок, нырнула, раскрыла глаза, рассматривая камешки на дне, и, вынырнув, снова легла на спину... Гюлыпан и Сакинай невольно залюбовались ею. Тело Да- рийки, почти полностью погрузившееся в воду — только лицо да загорелые кисти руки были наружу,— сияло какой-то необычной белизной, переливалось перламутром. «Какая она красивая»,— со вздохом подумала Сакинай.
Дарийка подняла голову, смахнула со лба челку и крикнула:
— Чего сидите? Идите купаться, тут так здорово!
Гюлыпан, распустившая волосы, будто приказ услышала,
1 Архар —горный (дикий) баран.
торопливо сняла с себя одежду и с разбега бросилась в озеро. А Сакинай осталась сидеть на берегу.
Теперь их двое было в озере. Два прекрасных нагих женских тела. Сакинай не отрываясь смотрела на них. Ей тоже хотелось искупаться, но она решила, что не пойдет. Не надо. Она не могла видеть себя со стороны, но знала, как неприглядно будет выглядеть рядом с Дарийкой и Гюлыпан. Завидовала она им сейчас? Да нет, не в том дело... Видно, судьба такая. Хорошо, что Мурат сейчас не видит их — свою жену, сгорбленно сидящую на берегу, и этих двух обнаженных красавиц, вольно резвящихся в прозрачной воде. Не видит — и потому не может сравнивать. Но это сейчас... А вообще-то поводов для сравнений будет хоть отбавляй. Ведь теперь они накрепко привязаны друг к другу. Каждый зависит от каждого, а в конечном счете все они зависят от Мурата. Что они смогут, если, не дай бог, что-нибудь случится с ним?
Сакинай тряхнула головой, отгоняя дурные мысли. Ничего не должно случится. Ничего не случится.
Дарийка и Гюлыпан затеяли веселую возню, брызгая друг на друга водой. Гюлыпан наконец с визгом выскочила на берег, выбежала за кусты, тряхнула головой, подставляя солнцу лицо. Волосы ее рассыпались по плечам.
Мурат, точивший косы, оглянулся и посмотрел в ту сторону, откуда раздавался шум,— и удивленно раскрыл глаза. На поляне, среди низких кустов, неподвижно застыла нагая женщина с распущенными волосами. Солнце било в глаза Мурату, и очертания женской фигуры расплывались, то казалась она большой и очень близкой, то, дрожа, отдалялась куда-то, чуть ли не к горизонту. Мурат смежил веки. Что это? Уж не тот ли самый кишикийик, точнее, царица кишикийков? Или русалка? Но русалки, говорят, обитают в океане, в морях, в больших равнинных реках, откуда им взяться здесь, высоко в горах? А может быть, это фея гор?
Он открыл глаза, но на поляне уже никого не было. Привиделось? Может быть...
Мурат еще не знал, что это видение долго будет преследовать, являться во сне, принимая то облик неизвестной сказочной красавицы, то Дарийки, а чаще всего — Гюлыпан...
V
Тепло ощутимо шло на убыль. И солнце днем уже не такое горячее, и по ночам становится знобко, и утром трава серебрится от инея. Но не сдается лето, в какие-то пять — десять
минут солнце растапливает иней, нагревает землю. Мурат выпускает из загона коз, лошадей, они уходят пастись до вечера. Предстоящая зима уже не пугает Мурата. Хоть и не завезли корм, но пять мешков овса еще с прошлого года осталось, и сеном запаслись основательно, косами, серпами взяли все, что можно было. Есть мука, и толокно, и то, что они привезли с Айшой-апа,— в общем, на зиму хватит. А там, наверно, и война кончится, не век же ей продолжаться...
Все их думы теперь о фронте. Раз в неделю, когда Мурат выходит на связь, все набиваются в его будку и затаив дыхание смотрят на него. Передав данные, Мурат неизменно спрашивает: как на фронте? И потом, выключив рацию, пересказывает услышанное. Но до чего же иногда ему не хочется говорить... С каждой неделей новости все хуже и хуже. И пусть не только женщинам, но порой и Мурату названия оставленных городов и сел ничего не говорят, но все, даже маленькая Изат, хорошо понимают — враг все ближе и ближе к Москве... и все явственнее недоумение в глазах женщин — как же так? Что происходит? Третий месяц идет война, а мы не только не гоним врага, но и оставляем все новые и новые города и множество сел и деревень, а сколько людей гибнет при этом... И смотрят они на Мурата: расскажи, объясни, ты же мужчина, джигит... А что может сказать им Мурат? Как объяснить то, чего он и сам не понимает? Объяснение только одно, выученное наизусть, затверженное как молитва: «Враг будет разбит, победа будет за нами».
И Мурат верит, что так и будет. Когда, он не знает, но обязательно будет. Человека делает человеком надежда, она ведет его вперед. Надежда, вера в себя, в свое будущее, вера в народ... Стоит только потерять эту веру — все, конец, человек превратится в животное, цель которого — только бы выжить, любой ценой, презрев все человеческие законы. «Победа будет за нами!» Вот его вера. Этим он живет, дышит. Он опасается слишком часто повторять эти слова вслух, но в разговорах с женщинами старается быть твердым, уверенным в себе, они не должны видеть его слабым и испуганным. А верят ли они? Как будто да. Если кого и грызет червячок сомнения, никто не показывает этого. Кто не ведает никаких сомнений, так это Изат. Но это скорее вера в Мурата, в его веру. С первых же дней Изат будто прилепилась к Мурату, всегда старается быть рядом с ним — и спрашивает, спрашивает без конца: как работают приборы и рация, почему снег белый, вода жидкая, а лед твердый?.. Мурат терпеливо отвечает, хотя иногда голова идет кругом от вопросов. Ну как
объяснить, что такое радиоволны, антенна, микрофон? Можно, конечно, отговориться: «Ты еще маленькая, вырастешь, выучишься, сама поймешь», но Мурат старается так не говорить, хотя иногда и приходится, конечно. Хорошо ему с Изат. Вот только сердится она, когда он ее девочкой называет. Брови насупит, глянет исподлобья: «Я не девочка, я джигит! Я не хочу быть девочкой!» И чуть ли не в слезы, но сдерживается — настоящий джигит не должен плакать. Мурат спохватывается — и идет разговор «мужской». А среди женщин он нередко чувствует себя как жук, попавший в молоко. И не раз вспоминал благодатные времена, когда рядом были Тургунбек и Дубаш. Вот уж джигиты так джигиты, особенно Тургунбек. Как встряхнет буйными смолянистыми волосами, затянет песню... Когда Мурат учился в городе, слышал передачу об одном иностранном певце, Карузо его звали. И стал он звать Тургунбека Карузо. Тот охотно отзывался — Карузо так Карузо, тем более что ничего о нем не знал. А если б и знал, что с того? Человек он веселый, открытый. Петь очень любил, и все больше о любви. Была у него такая песня:
Собака лает на ложбину...
Душа скучает по тебе.
Собака лает на ложбину...
Горит душа. Твои объятья где?!
Казалось бы, что тут особенного? А все, кто слушал, замирали. Ну и голос, конечно,— высокий, бархатный, сильный — тоже на каждого действовал, брал за душу. А бывало и так, что Тургунбек начинал петь песни забористые, «с перцем», женщины принимались руками махать: «А ну тебя, бесстыдник!» — лица платками закрывали, изображая смущение, но все-таки не уходили, слушали. А Тургунбек только посмеивался...
Мурат замечал, что думает о Тургунбеке в прошедшем времени, словно того и в живых нет, и одергивал себя. Эх, джигит, джигит, и где ты сейчас? Лишь бы живой вернулся...
Вот и получалось, что для Мурата единственный способ отдохнуть от женщин — побыть с Изат, поговорить с ней, ответить на ее вопросы. На станции она с первого дня по пятам за ним ходила, потом он стал ее и на ледник брать. И тут вопросы, вопросы: что, почему, как? Мурат по мере возможностей объяснял, а когда видел, что Изат все-таки не понимает его, говорил:
— Не огорчайся, маленькая. Вот вырастешь, выучишься, можешь и синоптиком стать или геологом, горным инженером. Может быть, и сюда вернешься. Тут знаешь сколько работы? Ничего еще почти не известно, все только начинается. Лишь бы война поскорее кончилась...
И видел он в мечтах, как маленькая Изат станет взрослой женщиной и действительно приедет сюда, а он, может быть, все еще будет работать здесь... И как-то пошутил:
— Вот выучишься, станешь начальником и будешь мной командовать: сделай то, сделай другое...
Изат звонко рассмеялась, явно не поверив, что когда-нибудь сможет приказывать любимому Мурату-аба.
А мысль об учебе Изат запала Мурату в голову и всплыла неожиданно через неделю.
Утром, возвращаясь со станции, он зашел к Айше-апа. Ей уже несколько дней нездоровилось. Да и вообще она выглядела хуже, чем в аиле, и Мурат с тревогой думал о том, не зря ли он перевез ее сюда, в горы, где не каждый и здоровый-то человек может прижиться. Но как было не исполнить просьбу Тургунбека?
— Как вы чувствуете себя, апа? Вам лучше? — спросил Мурат, присаживаясь у входа.
— Хорошо, сынок. Проходи.
— Да я здесь посижу.
Гюлыпан гладила белье, иногда размахивая тяжелым утюгом. Когда она расстелила маленькое красное платье* Изат сказала:
— Джене, зачем ты его гладишь? Я его все равно не надену!
— Как это не наденешь? — недовольно нахмурила брови Гюлыпан.— Скоро восемь лет исполнится, а ты все, как мальчишка, в штанах бегаешь.
— Все равно не надену! — упрямо наклонила голову Изат.— Не хочу!
— Ну что ты,— укоризненно сказала Айша-апа.— Джене нрава. Не маленькая уже, пора одеваться, как девочке положено.
Мурат с удивлением слушал их.
— Ей уже скоро восемь? А я думал, еще и семи нет...— Он задумался.— Но если так, ей учиться пора.
— До этого ли теперь? — Айша-апа вздохнула.— Если бы были в аиле, отвела бы в школу... Что теперь говорить...
— Нет, апа! — Мурат решительно встал с места.— Будем учить! Первый же класс нетрудный... Что же мы, столько взррослых людей — и оставим девочку неграмотной? Я сам буду ее учить!
— В самом деле? — с надеждой посмотрела на него Айша- апа.— Это было бы хорошо.
— Хорошо и будет! — уверенно сказал Мурат.— Жалко, конечно, что букваря нет, но обойдемся как-нибудь, Да, сегодня же как раз первое сентября,— вспомнил он.— Значит, открываем учебный год! Заниматься будем у меня в будке. Гюлыпан, зови Дарийку и Сакинай. Серьезно, организуем торжественное открытие учебного года. А? — Мурат весело взглянула на Изат.— Я журнал сделаю. На обложке напишу: 1«а» класс начальной школе «Улуу-Тоо». На первой странице напишу расписание уроков, а на второй, под номером один: «Асранкулова Изат.» Красиво напишу, печатными буквами. Ну как, решено?
Изат от радости и слова вымолвить не могла. Молча улыбалась Гюлыпан, слезы благодарности навернулись на глаза Айше-апа. Мурат положил руку на плечо Изат:
— Ну, пошли. Сперва передадим сводки, послушаем новости, а потом и за учебу возьмемся.
На улице Изат взяла Мурата за руку, осторожно потянула на себя и тихо попросила:
— Дядя Мурат... Напиши в журнале: «Асранкулов...»
Мурат, сдерживая улыбку, серьезно кивнул.
VI
Рано пришла в этом году зима. Прежде они ходили на ледник до ноября, иногда даже в начале декабря. А теперь Мурату пришлось записать в журнале: «1941 год, 30 октября. В связи со сложными метеоусловиями наблюдения на леднике временно прекращены». Не пробраться сейчас на ледник, слишком много снега выпало в горах, замело все ущелья, и по склонам не пройти, можно и в лавину попасть.
Теперь одна забота — станция. Казалось бы, нудная, неинтересная работа — каждый день снимать показания приборов, заносить в журнал, в определенный день выходить на связь, диктовать цифры. Но Мурату такая работа нравится. Он непоколебимо убежден, что за каждой цифрой — целое явление, пусть и не всегда понятное ему самому, но сообщить эти цифры в центр просто необходимо. И ни в коем случае нельзя пропустить ни одного измерения — тогда прервется логическая цепь наблюдений. И пусть сейчас эти цифры осядут мертвым грузом в какой-нибудь архивной папке метеоцентра, но придет время, когда они обязательно понадобятся. Когда придут сюда люди, чтобы взять неисчислимые богатства,
спрятанные в горах, среди множества карт и документов в их планшетах наверняка будут и сведения, которые сейчас Мурат передает в центр... Так обязательно будет...
Мурат знал, что прежде в Киргизии специалистов- метеорологов не было. Все держалось на голом энтузиазме. И кого только не было среди первопроходцев: учителя, врачи, агрономы, военные. Первую метеостанцию на киргизской земле основал Северцев еще в 1856 году. Следы ее до сих пор сохранились в селе Ак-Суу на Иссык-Куле.
Но больше всего поражала Мурата подвижническая жизнь бывшего артиллериста Королькова. Местные жители называли его просто Ярослав-аба. По его инициативе в 1881 году в Караколе была построена метеостанция. Несмотря на глухоту и все более слабеющее зрение, Корольков до последних дней своей жизни «боролся» с погодой. Сводками и наблюдениями, оставленными им, пользуются до сих пор, хотя уже шестьдесят лет прошло.

Читать книгу дальше: Даникеев Оскен - В дни невзгод