Беннет Сара - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Мелихян К

Правдивые Истории Сивой Кобылы


 

Здесь выложена электронная книга Правдивые Истории Сивой Кобылы автора, которого зовут Мелихян К. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Мелихян К - Правдивые Истории Сивой Кобылы.

Размер файла: 61.19 KB

Скачать бесплатно книгу: Мелихян К - Правдивые Истории Сивой Кобылы



Правдивые истории сивой кобылы

Квартирка
Тоннель
Сила искусства
Аппарат профессора Коро
Случай с литературоведом
Двойной блок
Окно
Вещий сон
Химик
Баня
Смех сквозь слезы
Начинание
01
Вмешательство
Ворон и дева
День рождения
Дон Гуан
Диван
Гроб с музыкой
Отражение
Бессмертный
Новый наряд КоролTвой
Идеальный муж
Парад
Телефонная ошибка
Надежда
Белый танец
Джентльмен на вечер
Охота
Чулок

Квартирка

Я одинок и живу в однокомнатной квартире. Совершенно один.
Квартирка маленькая, но места много, потому что тете нужен простор. Женщина она
крупная, а чтобы было еще просторней, врач посадил ее на бессолевую и безводную
диету. И весь день она не ест соли и не запивает ее водой. И весь день ей не
спится. И только перед сном она засыпает в свой рот соли.
Бабушка от хруста чужих зубов просыпается и кричит из чемодана, что ей
мешают читать.
А вот свекру на полу не спится. Ему, видите ли, холодно на линолеуме. И теперь
он спит под линолеумом. На голой плите. Правда, утром линолеум приходится снова
наклеивать на пол, а вечером снова отлеплять. И пока свекр с деверем
укладываются, мы с братом держим на руках шкаф. Осторожно, чтобы не разбудить
бабушку.
В сервант ведь ее не положишь: дядя изнутри зажал стекло и не дает открывать.
Зато у тещи самый глубокий сон: она спит в ванне. И просыпается только тогда,
когда хочет глотнуть воздуху.
Что касается моей жены, то она почему-то любит спать на всем чистом. И перед
сном всегда трясет свой половичок. Трясет она его обычно на кухне и до тех пор,
пока полностью не стряхнет с него бабушку.
А вот молодоженам на вешалке не спится: шубы, в которых они висят, все время
срываются с крючков, и молодые стукаются о полочку для обуви. Тогда бабушка
вылезает из-под полочки и сворачивается клубком у двери, хотя дверь подарили не
ей. Ей подарили диван за три рубля. Отличный диванчик: раскладывается раз в год
и намертво, -- но в квартирке не умещается, и мы его за это ставим к стенке. На
попа. Попу все равно: он у нас живет проездом -- из кладовки на балкон. А
утюжить рясу он наловчился не снимая с себя.
Одно неудобство в моей квартирке -- неудобно посещать санузел. Потому что
холодильник в санузле хотя и широкий, но узкий, и всякий раз ударяешься головой
о дедушкины пятки. Правда, дедушка тотчас забирает пятки к себе в холодильник,
но свешивается вниз головой. И надо с вечера оставлять дедушке записку, в каком
он положении. А то, проснувшись, он думает, что лежит нормально, и встает
головой в суп.
Суп сразу скисает, поскольку дедушка красит бороду.
И мы выливаем его кошке.
Кошка живет в банке из-под соленых огурцов. И просыпается только перед обедом,
когда мы вилкой шарим по банке, чтобы наколоть огурец.
Ровно в полночь дверца в часах с кукушкой открывается -- и оттуда выскакивает
бабушка. Голыми седыми руками хватает огурец и кричит на всю квартиру, что пора
спать. Все просыпаются и принимают снотворное.
Если его еще не склевала канарейка.
Канарейке было тесно в одной клетке с дочкой моей жены по материнской линии. И
мы переселили канарейку в лампочку. Это ведь тоже под потолком. И теперь по
вечерам, когда мы включаем свет, канарейка жалобно поет. Настоящая
светомузыка!
Вот, пожалуй, и все жильцы моей квартирки. Только почему мне так не хочется
просыпаться?
Тоннель

Поезд остановился прямо в тоннеле. Причем первый вагон уже вышел
из тоннеля, а последний еще не вошел. Неожиданная остановка огорчила всех,
кроме пассажира из последнего вагона. И не потому, что в его вагоне было
светлей, чем в других, а потому, что недалеко от тоннеля жил его отец. Каждый
отпуск проезжал пассажир через этот тоннель, но отца не видел уже много лет,
так как остановки здесь поезд не делал. Пассажир высунулся из окошка и окликнул
проводника, который разгуливал вдоль поезда:
-- Что случилось?
-- Да при выходе из тоннеля рельс лопнул.
-- А скоро поедем?
-- Да не раньше, чем через четыре часа, -- сказал проводник и двинулся обратно,
на другой конец тоннеля. Прямо напротив последнего вагона находилась телефонная
будка. Пассажир сошел с поезда и позвонил отцу. Ему ответили, что отец на
работе, и дали номер рабочего телефона. Пассажир позвонил на работу.
-- Сынок?! -- почему-то сразу узнал его отец.
-- Я, батя! На целых четыре часа.
-- Какая жалость, -- расстроился отец. -- У меня до конца работы как раз четыре
часа.
-- А нельзя отпроситься?
-- Нельзя, -- ответил отец. -- Работа срочная. Ну да я что-нибудь придумаю.
Пассажир повесил трубку.
Проводник как раз возвращался из тоннеля.
-- Едем через два часа, -- объявил он.
-- Как -- через два?! -- ахнул пассажир. -- Вы же обещали: через четыре!
-- Так ремонтник думал: за четыре отремонтирует, а теперь говорит: за два, --
объяснил проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля.
Пассажир бросился к телефону:
-- Отец! Тут, понимаешь, какое дело: не четыре часа у меня, а два!
-- Какая досада! -- огорчился отец. -- Ну да ничего, поднажму маленько --
может, за час управлюсь.
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, насвистывая, вышел проводник:
-- Такой ремонтник попался хороший! За час, говорит, сделаю!
Пассажир бросился к телефону:
-- Отец! Извиняй! Не два часа у меня, а час!
-- Вот незадача-то! -- приуныл отец. -- В полчаса я, конечно, не уложусь.
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля как раз возвращался проводник:
-- Ну, анекдот! Там работы, оказывается, на полчаса.
-- Что ж он голову-то морочит?! -- закричал пассажир и бросился к телефону. --
Отец! А за десять минут не сделаешь?
-- Сделаю, сынок! Костьми лягу, но сделаю!
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, играя прутиком, вышел проводник:
-- Ну и трепач этот ремонтник! "Столько работы, столько работы!" А там делов-то
на десять минут.
-- Вот гад! -- прошептал пассажир и набрал номер. -- Отец, слышь? Ничего у нас
не выйдет. Там гад один обещал стоянку четыре часа, а теперь говорит: десять
минут.
-- Действительно -- гад, -- согласился отец. -- Ну да не отчаивайся: сейчас
кончу!
-- Все по вагонам! -- донесся из тоннеля голос проводника.
-- Прощай, отец! -- крикнул пассажир. -- Не дали нам с тобой встретиться!
-- Погоди, сынок! -- шумно дыша, закричал отец. -- Я уже освободился! Не
вешай трубку!
Но пассажир уже вскочил в вагон.
При выезде из тоннеля он заметил будку путевого обходчика, а в ее окне --
старика. Он вытирал кепкой мокрое лицо и радостно кричал в телефонную трубку:
-- Освободился я, сынок! Освободился!
Но стук колес заглушал его слова...
Сила искусства

Я считаю, с пьянством надо бороться. И не последнюю роль в этой
борьбе играет искусство. А что делает наш бригадир Кузьмич? Заваливается на
днях в раздевалку и говорит:
-- После работы -- культпоход в музей. Будем там бороться с
пьянством.
Зубов, слесарь наш, ему объясняет:
-- Чего мы, туристы -- по музеям околачиваться? После работы надо отдыхать от
борьбы с пьянством!
Кузьмич говорит:
-- Нет, чувырло! Ты у меня в музей почапаешь -- повышать свой низкий культурный
уровень!
В общем, после работы мы все как один вышли в музей.
Ну, разделись, конечно. Закурили. Кузьмич говорит:
-- Покурите -- не расходитесь. Еще экскурсовод, наверно, будет. Изучайте пока
это полотно.
Смотрим -- действительно полотно висит. На окне. Изображает орнамент. А рядом с
полотном -- картина. Над урной. Изображает бутылку. Сбоку тень пририсована в
виде костыля. И слова какие-то написаны. По-русски, кажется. Только мы прочесть
не успели, потому что экскурсовод подошел. И вовсе не на мумию похожий, как
Кузьмич обещал. А такая маленькая девушка, но в очках.
Зубов ее спрашивает:
-- А правда, что мумия -- это жена фараона?
Девушка говорит сквозь нос:
-- Нет, мумия -- это забальзамированный фараон.
Зубов говорит:
-- Значит, он так бальзама наклюкался, что мужскую силу потерял?! И женщиной
заделался?!
Кузьмич говорит:
-- Не так. Если фараон был плохим, его убивали, а если хорошим, из него делали
мумию.
И тут вся наша экскурсия подходит к такой полукруглой картине. На ней старинная
мамаша с пацаном зафиксирована.
Зубов спрашивает эту мумию в очках:
-- А чего это у них тарелки на голове? Они чего, пьяные?
-- Не задавай девушке глупых вопросов! -- говорит Кузьмич. -- Раз тарелки на
голове, значит, художник был пьяным.
Эта девушка очки сняла и говорит:
-- Вопрос поставлен интересно. Над головой мадонны, как и младенца, -- нимб --
символ святости. А "мадонна" по-итальянски означает "мать".
Ну, мы, конечно, молчим, делаем вид, что не замечаем девушкиных ошибок. Потому
что, во-первых, не "мадонна", а "мадера". А во-вторых, это не мать, а муть.
Хотя после нее действительно чувствуешь, будто тебе на голову нимб надели.
Только размера на два меньше.
Перешли к следующей картине. Девушка-экскурсовод говорит:
-- Картина называется "Завтрак крестьянина". Тяжела была крестьянская доля. От
зари до зари работал крестьянин в поте лица. Вот и сейчас он выпил бутылку
самодельной наливки и, доев последний кусок хлеба, на целый день уйдет в
поле.
Зубов говорит:
-- А мне кажется, в бутылке маленько осталось.
Кузьмич его в бок толкает: не сбивай, мол, с мыслей экскурсоводку!
Экскурсоводка говорит:
-- Следующая картина -- "Пир богов".
-- Вот черти! -- говорит Зубов. -- Целую канистру раздавили!
Экскурсоводка спокойно продолжает:
-- А эта картина принадлежит кисти такого-то неизвестного художника такой-то
половины века. Называется "Натюрморт". Что в переводе означает -- "мертвая
натура".
-- А как живой! -- говорит Зубов. -- Мы таким натюрмортом вчера закусывали.
-- Правильно! -- улыбнулась экскурсоводка. -- Изображение закуски -- это
натюрморт.
-- А изображение лица, -- говорит Зубов, -- это натюрморда.
И тут действительно подходим к изображению лица. Только -- не целиком, а до
пояса.
Экскурсоводка говорит:
-- Перед вами -- "Кающаяся Магдалина".
-- Икающая, -- говорит Зубов. -- После этого всегда хорошо икается.
Экскурсоводка говорит, заикаясь:
-- А это -- "Утро стрелецкой казни".
Зубов говорит:
-- Точно! С вечера так напьешься "Стрелецкой", что утром хоть голову отрубай!
Экскурсоводка говорит, икая:
-- А это -- картина "Иван Грязный выпивает со своим сыном".
И тут нам всем стало ужасно жалко за экскурсоводку. И мы говорим Зубову:
-- Все! Поиздевался! Беги вниз и бери пять по ноль семь. Или семь -- по ноль
пять.
В общем, экскурсию мы в подворотне заканчивали. Сначала белое пили по-черному.
А потом красное -- до посинения. Зубов все время мадонну вспоминал. Только
нашу. И только когда падал. Кузьмич его три раза перекрестил. Бутылкой. А он за
это Кузьмичу нимб попортил.
Нет, с пьянством надо что-то думать. Может, музеи закрыть, к свиньям? Или
портреты древних алкоголиков замазать? Только печень их пускай висит.
Проспиртованная. Потому что великая она -- эта сила искусства!
Аппарат профессора Коро

-- Но если никто не виноват, как же объяснить взрыв в
лаборатории?
-- Это был не взрыв.
-- Почему же тогда погиб профессор?
-- Он не погиб.
-- Где же он?
-- В этой комнате.
-- Но я вижу лишь дым.
-- Это и есть профессор.
-- Нет, так у нас дело не пойдет, -- инспектор откинулся на спинку кресла. --
Начнем сначала. Итак, вы утверждаете, что в лаборатории никого не было, кроме
вас и профессора Коро?
-- Совершенно верно, -- сказал доктор Сислей.
-- Как же призошел взрыв?
-- Это был не взрыв, -- ответил доктор. -- Обыкновенная вспышка, сопровождающая
освобожденную энергию.
-- Освобожденную от чего?
-- От профессора, разумеется. Сейчас его энергии хватает только на то, чтобы
удерживаться в газообразном состоянии.
-- Но, убейте меня, я не понимаю, как он дошел до такого состояния!
-- При помощи своего нового аппарата. Человек сначала размягчается, потом
разжижается, а потом распыляется.
-- А как же обратно?
-- Очень легко! Запоминающее устройство помнит связь атомов твердого
профессора, а конденсатор при необходимости сконденсирует его из
газообразного.
-- Потрясающе! А что дает это изобретение?
-- Полный отдых всех членов организма, ликвидацию избыточного веса за счет
увеличения роста, смену пола на противоположный, траспортировку человека в
любой форме, как то: баллон, бутылка, ящик, полиэтиленовый пакет,
газопровод...
-- Гениально придумано! -- воскликнул инспектор. -- А теперь я скажу, что дает
это вам, доктор Сислей. Место заведующего лабораторией! Но сделали вы это
топорно. Убив профессора, топором вы растворили его в кислоте и ждали до тех
пор, пока он не испарится. А потом имитировали взрыв.
-- Но... -- возразил было доктор.
-- Спокойно! -- инспектор перегнулся через стол. -- Не надо пускать мне
пыль в глаза! То, что вы не физик, я понял сразу: когда заметил отсутствие
крови. Вы химик, Сислей! Не отпирайтесь!
-- Да, -- прошептал доктор. -- Но у меня есть алиби.
-- Что ж, -- сказал инспектор. -- Каждый имеет алиби, пока его не начали
допрашивать. Только без этих штучек!
Но доктор уже щелкнул выключателем...
Когда снова зажегся свет, посредине комнаты стоял профессор Коро.
-- Рад вас видеть, инспектор! -- сказал он.
-- Я тоже, -- кивнул инспектор седеющей прямо на глазах головой. -- Но славы
таким путем вам не добиться. Думаете, я не слышал, как вы стояли за дверью и
подслушивали наш разговор? Ваше изобретение -- фикция чистейшей воды!
-- Не более, чем ваша должность, -- парировал профессор. -- Вы не первый агент,
которого засылает к нам Строительно-Разведывательное Управление.
-- Ложь! -- крикнул инспектор, выведенный из равновесия.
-- Успокойтесь, -- мягко сказал профессор, и его лучистая улыбка осветила
инспекторское лицо...
В то же мгновение инспектор вспыхнул и испарился.
-- Ну и запах! -- поморщился профессор. -- Откройте форточку, доктор!
Случай с литературоведом

Литературовед Кротов ехал из Ленинграда в город Пушкин, чтобы принять
участие в Пушкинских чтениях.
Глядя на унылые картины, пробегавшие за окном, он размышлял о связи
литературы и литературоведения и не заметил, как подъехал к Царскосельскому
лицею.
Кротов вылез из кареты и сразу опьянел от кислорода.
-- Ну, слава государю, успели-с! -- сказал ему швейцар с седыми баками. --
Лицеисты все в сборе.
Кротов скинул швейцару меховую шинель и, поскрипывая высокими сапогами,
поспешил за каким-то кавалергардом.
"Хорошо придумано, -- еще ничего не понимая, мысленно отметил Кротов. -- Только
как же я проморгал, когда автобус на карету меняли?"
Наконец они пришли. Зала была уже полна. Долетали обрывки фраз: "Экзамен...
Словесность..." Незнакомая дама обратила на Кротова свой лорнет и учинила ему
улыбку.
Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Кротов повернулся и обмер: рядом с ним за
длинным экзаменаторским столом сидел Державин. Правда, уже старик. Нет, это был
не сон. Маститый поэт екатерининской эпохи насупил брови и спросил
литературоведа:
-- Ну что, начнем?
-- Как вам будет угодно, -- пролепетал Кротов и, подумав, робко добавил: --
с!
В то же мгновение на середину залы вылетел курчавый мальчуган и с жаром стал
читать свою оду "Воспоминания в Царском Селе".
Кротов вспотел. Он впервые видел живого Пушкина.
Но тут же поймал себя на мысли, что думает совершенно о другом: "Как жить? Где
работать?! О ком писать?!!"
И даже после бала, утомленный, наш литературовед долго не мог прийти в себя. "О
ком писать, -- думал он, засыпая, -- если даже Пушкин ничего такого еще не
создал?!"
Проснулся Кротов в середине ночи. "Ничего не создал?!" Он вскочил с постели.
-- Так зачем же я буду писать о Пушкине? Хватит! Теперь я сам себе Пушкин!
Кротов положил перед собой пачку чистой бумаги и, умакнув гусиное перо в
чернила, начал сочинять:

Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог...

Сочинялось
легко.
-- И без всяких черновиков! -- радовался он. -- Сегодня же отнесу к издателю.
Но через несколько минут наступил творческий кризис. Наизусть "Евгения Онегина"
Кротов не помнил.
-- А изложу-ка я его прозой! -- решил он и написал: "Надев широкий боливар,
Онегин едет убивать время, что наглядно рисует нам образ лишнего человека".
-- Не то! -- выругался про себя Кротов и все зачеркнул. -- Так теперь пусть
другие литературоведы пишут: "В своем романе "Евгений Онегин" отец русской
литературы Кротов с потрясающей полнотой раскрыл нам всю пустоту светского
общества". Белинский. Светского общества... -- повторил Кротов.
Ему припомнилась незнакомка с лорнетом. Красивая женщина, а из светского
общества! И все присутствовавшие на экзамене -- из светского общества! И даже
он, Кротов, тоже из светского общества!
-- Да меня за это светское общество!..
Кротов сжег неоконченный вариант "Евгения Онегина" и дал себе честное слово --
никогда в жизни больше не быть Пушкиным.
-- Напишу-ка я о том, что мне ближе, -- сказал он и, положив перед собой новую
пачку чистой бумаги, написал сверху: "Преступление и наказание. Кротов".
-- Этим бессмертным произведением я вынесу суровый приговор всему буржуазному
индивидуализму! -- воскликнул он и тут же осекся, живо представив себе карающую
десницу шефа жандармов Бенкендорфа.
-- На какие ж гроши мне теперь жить?! -- чуть не зарыдал Кротов. -- Комедию,
что ли, писать?! -- и написал на новом листе: "Ревизор", -- но, вспомнив, каким
суровым нападкам подвергнется гоголевское творение Кротова, схватился за
голову:
-- Что делать?
И тут же поспешно добавил:
-- Чернышевский. Ему принадлежат эти слова, а не Кротову.
-- Кротову! -- прогремел над ним железный голос.
Воздух наполнился азотом, водородом и выхлопными газами. Дышать стало легче.
-- Слово предоставляется литературоведу Кротову! -- повторил голос.
Все зааплодировали.
Кротов будто пробудился ото сна. Он взошел на трибуну, опустил пониже микрофон
и с особой проникновенностью начал:
-- Мы собрались на этот чудесный праздник, чтобы почтить память Пушкина,
патриота-гражданина, борца с самодержавно-крепостническим строем!..
Двойной блок

Нет, раньше донжуаном Горохов не был. В любви ему не везло по
той простой причине, что он не встречался с женщинами. А не встречался он
потому, что был слабосильным.
Но однажды с ним произошел случай, который в корне изменил всю его
жизнь.
Горохов возвращался с работы позже обычного. На улице уже было темно, когда к
нему приблизились двое и спросили время вместе с часами.
У Горохова екнуло под коленкой, и он, понимая, что делает не то, тихо позвал на
помощь.
Редкие прохожие, в глубине души сочувствуя ему, быстро переходили на другую
сторону и исчезали во мраке.
Тогда Горохов, уже совсем не понимая, что делает, снял часы и принялся их
заводить.
Тогда-то и появилась из темноты эта девушка и прежде, чем Горохов успел
опомниться, выбросила вперед ногу и крикнула: "Йя!".
Один из двоих сразу упал, а другой стал медленно оседать.
Девушка протянула Горохову руку и сказала:
-- Вера.
-- Горохов, -- ответил Горохов, соображая, что лучше: поцеловать ей руку или
пожать?
Ему стало не по себе. "Лучше бы они часы у меня отобрали", -- подумал он и,
чтобы как-то разрядить обстановку, брезгливо сказал:
-- Пойдемте отсюда, Вера.
Они пошли рядом. Пахло мокрой сиренью. Горохов ловко сломал одну веточку и
вручил Вере:
-- Здорово вы их все-таки!
-- Ой, это совсем не трудно! -- рассмеялась Вера. -- Обыкновенное каратэ.
Вот бейте меня!
Горохов смутился. Он не знал, как должен вести себя джентльмен с дамой в такой
ситуации, и деликатно спросил:
-- В какое место желаете?
-- В любое, -- сказала Вера. -- Можно -- в челюсть.
Горохов осторожно ударил.
-- Сильней, -- сказала Вера и стала в стойку.
Горохов ударил еще раз. Но удар его до цели не дошел.
-- Это блок, -- просто сказала Вера. -- А теперь снизу.
Горохов размахнулся и что есть силы ударил девушку в живот. Но рука его опять
наткнулась на преграду.
-- Это нижний блок, -- объяснила Вера.
-- А если сзади? -- вошел в азарт Горохов и засучил рукава.
-- А это будет уже... -- и Вера произнесла непонятное Горохову японское
слово.
-- Потрясающе! -- вытирая пот, сказал Горохов.
-- Ничего особенного, -- сказала Вера. -- Все зависит от тренировки.
-- Можно вас проводить? -- вдруг спросил Горохов и для большей убедительности
добавил: -- А то одной в такое время...
На другой день они пошли в театр. Перед спектаклем Горохов надел очки и увидел,
что Вера далеко не красавица. Но он все равно не надеялся на ее взаимность.
А после театра, уже прощаясь с Верой на автобусной остановке, говорил:
-- Я люблю вас, Верочка! И хотел бы стать вашим мужем. Но понимаю, что не имею
на это никакого права. Ни морального, ни физического...
После этого Вера и начала заниматься с Гороховым.
-- Мне бы -- как ты, -- говорил он ей, отрабатывая удары и блоки.
А вскоре и произошел тот случай, который круто изменил всю жизнь Горохова.
Был теплый вечер. Они гуляли по парку и пили газированную воду. Потом Горохову
понадобилось на минутку отлучиться. А когда он снова вышел на аллею, Вера
стояла в окружении трех верзил и, казалось, чего-то ждала, спокойно поглядывая
через их плечи.
"Сейчас или никогда!" -- сказал себе Горохов. Он сделал страшное лицо и, издав
пронзительный клич "Йя!", выбросил вверх ногу.
Один из троих сразу упал. Остальные бросились врассыпную.
Глаза Веры сияли.
-- Любимый! -- прошептала она. -- Я согласна.
И кинулась к нему на шею.
Но руки ее до цели не дошли.
Горохов крепко держал двойной блок.
Окно

Один человек перед тем, как лечь спать, всегда покрывал окно
своей комнаты темной краской. А проснувшись, покрывал его голубой.
Иногда он рисовал на окне солнце, а иногда дождь. По праздникам он
рисовал пьяниц. И в будни -- тоже.
Когда он чувствовал себя виноватым, то рисовал решетку и долго сидел угрюмый. А
когда ему было скучно, рисовал дом, в окне которого одевалась молодая женщина.
Но чаще всего он рисовал автопортреты: он в шикарном автомобиле, он уступает
место старушке в автобусе, он рвется в бой с автоматом.
Чтобы проявить свое благородство, он рисовал девушку, которую защищал от
хулигана. Правда, кое-что в девушке напоминало манеру Тициана, но это уже были
детали.
Впрочем, он был женат. И когда у него родился сын, стал рисовать самолеты,
улетающие в жаркие страны. Так прошла вся жизнь. После его смерти сын решил
узнать, что же там, за окном.
Он взял растворитель, скребок и слой за слоем стал снимать краску.
Мелькали лица. Пролетали самолеты. Одевались и раздевались женщины. На смену
утру являлась ночь. На смену зиме являлась осень. Деревья уходили в землю.
Дождь поднимался к облакам. Пожары исчезали в головке спички, и дома
возрождались из пепла. Разглаживались морщины. Лысины зарастали волосами.
Ныряльщики выпрыгивали из воды на свои вышки. Вратарь не мог поймать мячи,
которые вылетали из его ворот и со страшной силой били по лбам нападающих.
Старушки уступали места в автобусе мужчинам. Мужчины уступали девушек
хулиганам. Хулиганы гонялись за милиционерами. Покойники вставали из гробов.
Коровы вдаивали в себя молоко и пятились на луга, чтобы выплюнуть траву. Пьяные
трезвели с каждой рюмкой. На свадьбе гости расхватывали назад свои подарки и
растаскивали в стороны целующихся новобрачных. Мальчик лупил своим затылком по
ладони отца, исправлял в дневнике пятерку на двойку, быстро уменьшался и с
криком "А-а-а!" прыгал в мать.
Наконец сошел последний слой.
Сын глянул за окно...
Но там ничего не было.
Вещий сон

И вижу я, девушка сидит, очень стройная, симпатичная, если,
конечно, блондинка настоящая. Я к ней подхожу и шучу по-тихому:
-- Вы, наверно, в школе еще учитесь?
А это, по правде говоря, какой-то выпускной вечер. И выпускают почему-то только
тех, кому за тридцать.
Я говорю ненавязчиво, издалека:
-- У вас телефон есть?
И тут вдруг музыка нелепая, лирическая, со страшной силой ударяет, и она, эта
девушка, встает. И тут я замечаю постепенно, что она меня выше. А точнее --
длинней.
Но я спокойно говорю иронически:
-- Жаль, что я сегодня такой приземистый. И без шапки. И без ботинок.
Она улыбается и поворачивается ко мне всем своим лицом. И тут я замечаю, что
она совсем не блондинка. И совсем не стройная. А такая кубовидная. И немного
ощипанная. И даже старше меня. Хотя и на несколько месяцев. И характер довольно
самостоятельный, с южным нахрапом.
А вижу я насквозь и даже глубже, потому что у меня большой опыт, интуиция и
информация, и я ей поэтому говорю своими словами:
-- Я с утра не танцую. Я, как бы вам это сказать, чтобы вы ни о чем не
подумали, маленько хромой на левую руку, и мухи у меня в голове.
И тогда она улыбается сквозь зубы и спрашивает:
-- Так вы что, телефон мой хотели взять?
Я говорю:
-- А у вас разве есть?
Она говорит:
-- К сожалению -- только рабочий и домашний. А сама я глубоко одинока, несмотря
на то, что живу с папой, с мамой и с братом-каратистом в одной комнате, не
считая бабушки. И еще с кем-то. Запишите адрес.
Я долго ищу авторучку, блокнот, но все-таки нахожу их и записываю неразборчивым
почерком на самой грязной странице, которую тут же незаметно вырываю и
выкидываю.
И вот уже кончается вечер, и она ведет меня ее провожать. А живет она, как это
выясняется во время проводов, где-то за линией горизонта, в лесу
пятнадцатиэтажных домов, в районе недостроек, куда не ступала нога человека, а
только колесо автомобиля.
К счастью, у водителя такси кончается бензин, а у меня в самый раз хватает
рублей, гривенников, пятачков, двушек и копеек, чтобы с ним расплатиться. И
дальше мы с ней идем руку об руку, потому что у меня уже заплетается нога об
ногу. И уже в подъезде она жмет мои теплые пальцы и шепчет, дыша в лоб зубной
пастой:
-- Дальше не надо. Так вы завтра позвоните?
И назавтра я действительно ей звоню, чтобы только от нее отвязаться.
И вдруг я уже лечу в какой-то концертный зал, и уже боюсь опоздать. И у входа
подхожу к ней, целую в руку, но не узнаю ее, потому что это не совсем она, а
какой-то курсант. Курсант разворачивается, но она успевает прийти ко мне на
помощь и поднимает меня с земли.
Мы входим в фойе, и мне становится ужасно тоскливо, потому что в фойе гораздо
интересней, чем в зале, где ничего не видно, кроме рояля со сценой. А в фойе
ходят толпы стройных настоящих блондинок, и я начинаю кусать локти, которые
оказываются ее.
Но вот заканчивается концерт, включается свет, и она говорит, что у нас будет
ребенок.
И мне кажется, что я давно уже хочу иметь какого-нибудь ребенка.
Но она говорит, что это шутка, проверка слуха, разведка боем, и теперь она
согласна на все, даже выйти за меня замуж. А что касается ребенка, то он у нее
уже есть. Готовый. Хотя и небольшой. От первого брака. Самого удачного.
И мне уже неудобственно перед ней и перед ее ребенком. А тут еще, оказывается,
и день свадьбы назначен. На среду. В чебуречной. В одном зале с поминками.
Вот такой сон. К чему бы это?
Прокопьев долго и вопросительно смотрит на седую цыганку.
Цыганка, слюнявя желтые сухие пальцы, листает англо-французский технический
словарь, и наконец говорит:
-- К свадьбе это, касатик.
-- Точно, седовласка! -- изумляется Прокопьев. -- Как раз была у нас недавно
свадьба. Года два или четыре назад.
-- Значит, вещий сон тебе приснился, -- говорит цыганка.
-- Точно! -- говорит Прокопьев. -- Пока я спал, все вещи украли.
-- А ты не спи на вокзалах-то! -- говорит цыганка.
-- А где ж мне еще спать?! Я же женатый! -- говорит Прокопьев и, проснувшись,
наконец засыпает.
Химик

"Растворил я окно..."
Из романса П. Чайковского
Вдова была безутешна.
-- Говорила тебе: не выходи замуж за химика! -- утешала ее мать. -- Не
послушалась? Теперь пеняй на себя!
Сдувая на себя пену с пива, молодая вдова Силуэтова рыдала еще больше, и мать,
не зная, как по-другому вывести дочь из нервного потрясения, съездила за город
и привезла оттуда знахаря.
Знахарь был пожилой, маленький, но распространял вокруг себя острый запах
куриного помета. Придерживая знахаря за локоток, Полина Григорьевна
демонстрировала ему квартиру:
-- Это, пардон, спальня. Это в кресле вдова плачет. А это Володенькина
комната.
Знахарь показал подбородком на кучу мусора в углу комнаты:
-- Мусор после ремонта?
-- Нет, -- сказала Полина Григорьевна. -- Это Володенька после своего опыта.
-- Ну что ж, -- сказал знахарь, поворошив мусор ногой, -- будет жить.
-- Кто? -- не поняла Полина Григорьевна.
-- Володенька, -- сказал знахарь. -- Зять ваш. Вы же сами помочь просили.
-- Так я о дочери ходатайствовала, -- строго сказала Полина Григорьевна. -- А
зять-то причем? Он уже ушел от нас безвозвратно.
-- А я полагал, что муж -- лучшее утешение для вдовы, -- сказал знахарь.
-- Ну, если вы так настаиваете... -- сказала Полина Григорьевна. -- Вам,
наверно, и фотография его потребуется?
-- И фотография, -- сказал знахарь. -- В полный рост. И газетка самая ненужная.
Я его на газетку собирать буду.
* * *
Через полчаса на газетке уже стоял младший научный сотрудник
химической лаборатории Владимир Силуэтов, цел и невредим, только плечи и локти
у него были немного испачканы известкой.
Он с удивлением посмотрел на жену и тещу и спросил:
-- Где это вы так долго пропадали?
* * *
Когда первое изумление прошло, теща оставила молодых наедине и
пошла в кухню.
Знахарь тотчас же соскочил с табуретки и, потупясь, сказал:
-- Рублишко бы, хозяйка.
-- Да вам за такие дела, -- сказала Полина Григорьевна, -- не то что рублишко,
-- убить мало!
* * *
Ночью в квартиру позвонили.
-- Кого это еще несет? -- спросонья сказал Силуэтов.
Жена накинула халат и открыла дверь.
На пороге стоял Силуэтов. Тоже Володя. И тоже муж. Силуэтов-2, значит.
-- Чего заперлась? -- недовольно сказал он. -- Кто у тебя там?
Жена побледнела и бросилась в спальню.
-- Кто у тебя там? -- спросил Силуэтов-1 с кровати.
-- Вставай, Володя! -- зашептала жена. -- Муж пришел!
-- А кто же тогда я?! -- ахнул Силуэтов-1 и приготовился прыгать из окошка.
-- Во дают! -- сказал Силуэтов-2, входя в спальню. -- Только на день и
отлучился!
Теща, увидев двух зятьев, заревела:
-- Откуда ты-то еще на мою голову свалился?!
-- Из больницы, -- сказал Силуэтов-2. -- Меня взрывной волной в открытую
форточку выбросило. И прямо в приемный покой. Оказалось -- легкий испуг. Вот
домой отпустили.
И Силуэтов-2 лег по другую сторону жены.
* * *
Знахарь молча слушал Полину Григорьевну, постукивая пальцами по
толстой книге с медными застежками и надписью "Могущество алхимии", вокруг
которой был изображен дракон, проглатывающий собственный хвост.
-- Вот такая ситуTвина, -- закончила Полина Григорьевна свой рассказ.
-- Ничего страшного, -- успокоил ее знахарь. -- Одного будем убирать.
-- Каким же образом? -- спросила Полина Григорьевна.
-- Сейчас прикинем, -- сказал знахарь и вынул из сундука другую книгу, на
обложке которой значилось: "Арнальдо де Виланова. О ядах".
* * *
Хоронили Силуэтова на небольшом кладбище при лаборатории.
Могильщик, много повидавший на своем веку, бывший химик этой же лаборатории,
одноглазый, однорукий и одноногий, причем все было левое, увидев скорбящего над
своей могилой Силуэтова, в ужасе убежал к своей второй половине, тоже бывшей
химичке, у которой все было правое, так что, когда они перед сном гуляли по
кладбищу под руку, казалось, что идет один человек, но с двумя головами.
* * *
На другой день Силуэтов вышел на работу, но заметили его только
тогда, когда он снова помер, потому что снова стали собирать деньги на венок.
Жена его как раз зашла в лабораторию, где ее встретил опечаленный заведующий,
как две капли воды похожий на знахаря.
-- А где Володя?!
-- В ванне, -- сказал заведующий лабораторией и провел жену Силуэтова в
комнату, где стояла ванна, наполненная бурой жидкостью. -- Прямо в ней и
хоронить будем.
-- Так в ней же ничего нет, кроме грязи!
-- Вот эта грязь -- он и есть.
* * *
Вдова была безутешна. Вся в слезах она бросилась домой. Уже в
коридоре она почуяла что-то неладное. Причем почуяла носом. На табуретке стояла
бутылка, а внутри по донышку бегала маленькая Полина Григорьевна и рыдала:
-- Зря я знахарю-то рубль не дала!
Вдова Силуэтова распахнула дверь комнаты и увидела мужа. Он сидел за столом и
нагревал на спиртовке реторту, из которой тонкой струйкой вился дымок,
превращаясь в голову заведующего лабораторией -- знахаря. Голова покачивалась в
воздухе и говорила:
-- Ты, Володька, талант! И талант истинный! Только ты им пользоваться не
умеешь...
Баня

Когда постановили в нашем районе воздвигнуть баню, первым делом
стали ей место искать. Тут, значит, магазин стоит. Тут -- церквушка. А там,
значит, -- пустырь. Ничего на этом пустыре нет. Только высится посередине
пивной ларек.
Ну что, постановили снести к чертям собачьим эту церквушку. Поскольку
она все равно уже старая. Пятнадцатого века.
А отвели на строительство бани жутко короткий срок: три с половиной года.
Полгода -- это, значит, непосредственно саму баню строить. А три года --
церковь ломать.
Ну, первой же взрывной волной сдуло к ядрене фене магазин! А пивной ларек --
молодцом! Там только у алкашей пену с пива сдуло.
А вот уж после седьмого взрыва, когда у нашего прораба кисть оторвало, хорошо,
что малярную, а с церквушки слетели вороны, правда, жареные, поняли мы, что с
религией надо завязывать. Как говорят индийские астрологи, против кармы не
попрешь!
А нам под строительство бани отвели новое место. Очень хорошее. Рядом с
болотом.
Испачкался в болоте -- и в баню. Помылся в бане -- и опять в болото.
И вот, значит, строим мы баню. По порядку строим, согласно инструкции. Сначала
-- первый этаж. Потом -- второй... Вот уже и тринадцатый этаж достраиваем. А
баня почему-то все одноэтажная получается. Если не сказать -- ниже.
Ее в болото засасывает.
Мы говорим:
-- Чего-то мы, ребята, не в ту сторону кладем. По проекту, вроде, вверх
было.
Прораб говорит:
-- А и пусть! Ну этот проект в болото! Жизнь нам диктует другие законы.
И вот мы уже строим высотную баню-землескреб. Но вдруг где-то в районе
девяностого этажа продвижение бани к центру земли прекращается.
Прораб говорит:
-- Ну, слава богу, фундамент готов! Давайте скорей саму баню нашлепывать.
Мы говорим:
-- Так у нас уже стройматериалы кончились. Только стекло осталось.
Прораб говорит:
-- О'кеюшки! Сделаем баню в стиле "модерн". Пусть люди глядят сквозь стекло и
любуются на окружающую природу.
Мы говорим:
-- Да на всю баню-то стекла не хватит. Один мешок всего и остался. Да и то --
в виде дребезгов.
В общем, комиссия баню приняла. Правда -- за что-то другое.
Сейчас мост будем строить. Реку только подходящую найдем.
Смех сквозь слезы

Писатель Обрезкин писал длинные и скучные юмористические
рассказы. Его активно печатали в газетах и журналах, но никогда не включали в
концерты и не предлагали публичных выступлений, потому что к юмору, звучащему
со сцены, предъявляются другие требования, а именно: юмор должен быть
смешным.
И вот однажды писатель Обрезкин попросил включить его в какой-то
большой концерт.
Ведущий, как обычно, ответил, что он бы включил и с превеликим удовольствием,
но программа концерта, к сожалению, уже утверждена, и свободных мест нет.
Обрезкин стал его уговаривать, стуча кулаком по столу, и в порыве возмущения
вдруг крикнул:
-- У меня дядя в конце концов умер!
Ведущий сразу растерялся.
-- О, простите! -- сказал он. -- Тогда, конечно. Такое горе. Только
коротенько.
Так писатель Обрезкин был включен в концерт.
Перед его выходом ведущий объявил:
-- Уважаемые зрители! Сейчас перед вами выступит писатель Обрезкин. У него
произошло большое горе: умер дядя. Поэтому во время чтения писателем своего
юмористического рассказа я бы попросил зал как можно больше смеяться.
Обрезкин вышел на сцену и под дружный смех прочел длинный и скучный
юмористический рассказ.
На волне аплодисментов он влетел за кулисы и попросил ведущего разрешить ему
прочесть еще один рассказ.
-- Не имею права, -- ответил ведущий. -- У вас же умер один дядя?!
-- Нет, -- сказал Обрезкин. -- Еще тетя.
Ведущий вышел на сцену и объявил об этом залу.
Над вторым рассказом смеялись еще больше.
Окрыленный успехом, Обрезкин бросился опять к ведущему.
-- Кто еще? -- со страхом прошептал ведущий.
-- Двое детей! -- радостно сказал Обрезкин. -- Но совсем небольшие. По
полстранички каждый.
-- А как объявить народу?
-- Объявите: авиационная катастрофа.
-- Это же на целый час! -- ужаснулся ведущий.
-- Нет, -- сказал Обрезкин. -- Самолет областного значения.
Ведущий так и объявил. Писатель Обрезкин вышел на сцену и под душераздирающий
хохот прочел еще два рассказа.
Из зала послышались возгласы:
-- Бис!
Ведущий вышел на сцену и объяснил, что второй раз одни и те же родственники
умереть не могут.
Тогда кто-то крикнул:
-- Автора!
Ведущий весь в слезах бросился к телефону и стал звонить в аэропорт, чтобы
прислали механика, по вине которого разбился самолет.
Ему ответили, что самолеты в их области еще никогда не разбивались. У них
вообще нет самолетов.
Ведущий заплакал еще сильней и объявил все зрителям.
Наступила гробовая тишина: слышно было только, как плотник сколачивал гроб.
Раздались крики:
-- Надувательство! Сапожники! Верните деньги!..
В настоящее время писатель Обрезкин уже вышел из гипса, но больше нигде не
выступает -- и все по вине отличной службы "Аэрофлота".
Начинание

Тут на днях одна вахтерша умерла.
Начальник охраны сказал директору завода:
-- Только, знаете, она совершенно одинокая.
-- Ну, это ничего, -- сказал директор. -- За гробом я пойду. Вы. Ну, еще
несколько человек найдем, которым тоже делать нечего. В приказном порядке
пойдут. Пусть для них это будет уроком.
-- Да я не о том, -- сказал начальник охраны. -- Она, понимаете, одинокая
раньше была. И просила, чтобы ее похоронили не одну.
-- А с кем? -- насторожился директор.
-- С предметом одним, -- сказал начальник охраны.
-- С винтовкой, что ли? -- облегченно спросил директор.
-- Нет, -- сказал начальник охраны. -- С телевизором.
-- Да вы что?! -- возмутился директор. -- В своем уме?! Как же она телевизор
будет смотреть, если там вилку воткнуть не во что?! И вообще, куда она его
поставит?
-- Это ее дело, -- сурово сказал начальник охраны.-- И, на худой конец, можно
транзисторный положить.
-- Да, -- согласился директор, -- но не нарушит ли это, так сказать,
торжественность момента?
-- Так не цветной же, -- сказал начальник охраны, -- а как положено:
черно-белый.
В общем, в день похорон за гробом пошли только те, у кого не было телевизора.
Больше желающих не нашлось, хотя директор обещал всем участникам по два отгула.
Настроение у провожающих было невеселое. И это было понятно: "Зенит"
проигрывал. Только на кладбище нашим ребятам удалось сравнять счет, и
могильщики уже взялись за лопаты. Но тут дикторша объявила: "На экране --
кинокомедия", -- и проводы вахтерши затянулись еще на полтора часа.
Директор, который обещал своей секретарше вернуться домой не позже десяти,
позвонил ей с кладбищенского телефона-автомата, причем разговор начал так:
-- Зайчик, угадай, откуда я звоню!
Наконец, директор разрешил захоронение, потому что стали показывать передачу
"Земля и люди", но теперь уже стало интересно могильщикам, которые во время
кинокомедии спали в свежевырытой могиле.
Короче говоря, прощались с вахтершей до тех пор, пока передачи не кончились по
всем программам. Расходились неохотно. Начальник охраны услышал в темноте, как
девушка говорила какому-то парню без усов:
-- Спасибо за вечер!
-- Хорошее мероприятие, -- сказал начальник охраны директору.
-- Да, -- согласился директор, -- хорошее начинание.
-- Главное -- на свежем воздухе, -- сказал начальник охраны.
-- Да, -- согласился директор. -- Так сказать, приятное с полезным.
Но что именно приятное, а что полезное -- не указал.
01

Не знаю, как на вашей АТС, а на нашей никогда не предугадаешь,
какой она выкинет номер. Звонишь, например, в прачечную, а попадаешь в
типографию. Или звонишь в столовую, а попадаешь в больницу.
Вот как-то вечером прибегает ко мне соседка.
-- Звоните, -- кричит, -- скорей ноль один! У нас пожар!
Я скорей звоню 01.
Снимают на том конце трубку, и вдруг я узнаю голос своего директора.
-- Ой, -- говорю, -- извините! Я, кажется, не туда попал.
Кладу трубку и снова звоню 01. И снова на своего директора попадаю.
Он говорит:
-- Что-нибудь случилось, Орлов?
Я говорю:
-- Да. Случилось. Но вас это не касается.
Он говорит:
-- Почему же вы мне тогда звоните?
Я говорю:
-- По телефону.
Он трубку повесил. А я снова звоню 01. И снова на своего директора попадаю.
Он говорит:
-- Вы, Орлов, хорошенько проспитесь, а завтра зайдите в мой кабинет.
И кладет трубку.
Я дрожащей рукой, медленно и старательно набираю 01.
Директор говорит:
-- Вы меня уже четвертый раз с постели поднимаете!
И тут я не выдержал.
-- А вы, -- говорю, -- не снимайте трубку, когда не вам звонят!
Он говорит:
-- А кому же, интересно, вы тогда звоните? Тут со мной рядом только моя жена.
Я говорю:
-- Я ноль один звоню. У нас здесь пожар.
Он говорит:
-- Ну, это и следовало ожидать. Слава богу, у вас там до драки еще не дошло.
И вешает трубку.
Тут вбегает ко мне эта соседка и кричит:
-- Что же вы ноль один не звоните?!
-- Я, -- говорю, -- звоню ноль один, а попадаю на своего директора.
Она говорит:
-- Ну тогда звоните своему директору -- попадете на ноль один.
Я уже специально звоню своему директору.
Он говорит:
-- Вы чем там ноль один набираете?
Я говорю:
-- Да сейчас я уже не ноль один набирал, а специально ваш телефон.
Он говорит:
-- Да это я уже давно понял.
И повесил трубку.
Соседка говорит:
-- Тоже мне -- настоящий мужчина! Не можете правильно ноль один набрать!
И сама набирает 01.
И тут я слышу, ЧТО она говорит:
-- Нет, -- говорит. -- Орлов мне никто. Я просто его знакомая.
Я хватаю у нее из рук трубку и кричу:
-- Я не виноват, товарищ директор! Девушка сама захотела вам позвонить. Потому
что я не настоящий мужчина.
И тут я слышу из трубки:
-- Я вам не товарищ директор. Я его жена.
Я говорю:
-- А вы откуда говорите?
Она говорит:
-- А вот откуда эта... "пожарница" узнала наш номер телефона?!
-- Так его, -- говорю, -- все знают.
Она говорит:
-- Большое вам спасибо, товарищ Орлов, что вы мне позвонили!
Я говорю:
-- Пожалуйста. Если надо, я могу еще позвонить.
Она говорит:
-- А товарищ директор сейчас к вам приедет. Вещи только свои соберет.
И кладет трубку.
Я говорю соседке:
-- Сейчас приедут. Все нормально.
Она говорит:
-- Поздно! Пожар уже потух. Сам собой. Звоните, чтоб не приезжали.
Я звоню жене директора.
Заспанный голос из трубки отвечает:
-- Дежурный диспетчер пожарной охраны слушает.
-- Я, -- говорю, -- звоню не вам, а жене своего директора.
Они говорят:
-- По какому адресу?
Я называю адрес директора.
Они говорят:
-- Через минуту будем.
* * *
Через две минуты мне позвонили директор с женой и спросили:
-- Это милиция?
Я взглянул на часы и ответил:
-- Три часа пять минут... Три часа пять минут...
Вмешательство

Народу в зале не было, за исключением мух.
Наконец показался государственный обвинитель. Потом -- заседатели.
Последним вошел адвокат. За ним -- судьи. А за ним -- обвиняемый в
сопровождении стражей.
Когда все расселись, судья встал и начал суд:
-- Слушается дело по обвинению гражданина Беленького. Слово для обвинения
предоставляется прокурору.
Беленький, высокий стройный старик, сидел, опустив голову. Даже невооруженным
глазом было видно, что его эстетические вкусы не совпадали с общепринятыми. Он
не поклонялся таким гигантам мировой литературы, как Шекспир, Ластрин, Пинес,
Грумм, Гейлинтаг и Сидоров. А почему-то отдавал предпочтение только русской
литературе XIX века. И это в то время, как сам Беленький был урожденцем
Исландии -- огромной страны, давшей миру целую плеяду величайших писателей,
артистов оперы и космонавтов.
Государственный обвинитель откашлялся и на новолатинском языке стал зачитывать
обвинение:
-- Обвиняемый Беленький, по матери -- Юнь Нань, -- обвиняется в преступлении
против порядка. Первый раз гражданин Беленький проник в XIX век с целью
застрелить из нейтринного пистолета Дантеса, когда последний ехал на Черную
речку. И лишь благодаря усилиям Межвременного Надзора опасность Вмешательства
была предотвращена. Тогда суд ограничился лишением гражданина Беленького всех
прав передвижения во времени в обоих направлениях.
"Бедняги! -- подумал Беленький. -- Они не знают всей правды".
Утопая по колено в пушистом снегу, он стоял за молодыми елями. И когда Пушкин
выстрелил в воздух, телекинезом направил пулю прямо в грудь Дантесу.
Если бы знать тогда, что у него под одеждой был защитный жилет!
-- Но второе преступление, -- продолжал государственный обвинитель, -- есть
вершина коварства, на которую только способен человек XXII века. Видите это
кольцо?
Он постукал по столу тонким метановым обручем.
-- Как установлено экспертизой, диаметр кольца совпадает с диаметром головы
обвиняемого, а кольцо -- есть не что иное, как телепатическая приставка,
позволяющая внушать мысли не только в пространстве, но и во времени. А теперь,
гражданин Беленький, ответьте суду, зачем вы продлили жизнь Достоевскому?
-- Я очень люблю этого писателя, -- ответил Беленький. -- Как много бы он еще
сделал, если б не ранняя смерть.
-- Но ведь вы нарушили причинно-следственную связь! -- вскричал государственный
обвинитель. -- Перед самой смертью Достоевского, когда солдаты уже заряжали
ружья, вы внушили царю отменить приказ о расстреле. Что он и сделал. С головы
Достоевского и других петрашевцев были сняты мешки, и приговоренные к смертной
казни были сосланы в Сибирь.
-- Да! -- воскликнул Беленький. -- Но теперь мы имеем возможность читать такие
книги, как "Записки из Мертвого дома", "Дядюшкин сон", "Униженные и
оскорбленные", "Преступление и наказание", "Братья Карамазовы", "Бесы",
"Подросток", "Идиот".
-- Кто -- идиот?! -- вскочил обвинитель.
-- Это роман такой -- "Идиот", -- пояснил судья. -- Я вчера прочел. В
энциклопедии.
-- И все-таки должен выдвинуть еще одно обвинение, -- сказал государственный
обвинитель. -- В преступлении против личности. После насильственного
вмешательства сознание Достоевского раскололось. Личность его раздвоилась,
существование стало парадоксальным. Возьмите любое из его произведений -- везде
чувствуется два Достоевских: живой и мертвый. Тема двойничества проходит через
все его романы и повести...
Государственный обвинитель говорил еще долго и убедительно. После нескольких
часов работы Суд приговорил Беленького к высшей мере наказания.
Но когда судья стал зачитывать приговор вслух, к его удивлению, оказалось,
что подсудимый представляется к высшей награде.
Именно тогда Беленький почувствовал, что он далеко не одинок на этом
бесконечном отрезке времени...
Ворон и дева

"Возраст женщины -- величина постоянная".
Софья Троянская, русский математик
Ворон появился у нас где-то в классе седьмом. Темный, мрачный, парящий над
жизнью, одним словом -- Ворон.
Поступки его часто казались лишенными логики, но это потому, что мы не видели
так далеко, как видел он. Я был его единственным и, как мне казалось, лучшим
другом.
Друзьями обычно становятся случайно. Случайно стал моим другом и Ворон. Когда
он впервые пришел к нам, директор школы Андрей Григорич или, как мы его звали,
Андрей Горыныч, обвел взглядом класс и, увидев, что я сижу один, сказал:
-- Вон там свободное место, Воронихин.
На что он ответил:
-- Люблю свободу!
А к нам Ворон перешел, как он выразился, из умалишенной школы-интерната.
Сначала я думал, что та школа была нормальной, пока Ворон в ней не учился, а
умалишенной стала, когда он в нее пришел. Но потом я понял, что как раз
наоборот: пока Ворон в этой школе учился, она была нормальной, а когда он из
нее ушел, стала умалишенной, потому что лишилась такого ума. Причем Ворона в ту
школу сначала не принимали, благодаря тому, что он никак не мог сдать в нее
экзамены. Там нужно было сдать все экзамены на двойки, а Ворон почему-то сдавал
на пятерки. Но, к счастью его матери, у нее там нашелся один хороший знакомый,
и Ворона туда по блату приняли за крупное денежное вознаграждение.
Мать Ворона все не знала, как от него отделаться. Отца-то легко бросить, а
ребенка -- тяжело: в обычный интернат тогда принимали только сирот и детей
алкоголиков. А попробуй докажи этим бюрократам, что ваш ребенок -- круглый
сирота и сын алкоголиков.
Когда его мать мчалась на поезде в большое и светлое будущее с артистом
калужской филармонии, Ворон бежал из интерната в свое маленькое и светлое
прошлое.
Отец его узнал обо всем, только когда вернулся из плавания. А забрать Ворона из
того интерната оказалось еще сложней, чем туда устроить. Поэтому Ворон убегал
до тех пор, пока его не перевели в нашу школу. Любая затея Ворона вызывала у
меня восхищение. К примеру, химия, которой он вдруг увлекся. Карнавальные
жидкости, пузатые пузырьки, изящные колбочки. Книга "Маги и алхимики
средневековья" в кровавой обложке.
Правда, к химии я быстро охладел, -- так же, как и быстро ею загорелся.
Наверно, потому, что сквозь пар из реторты не видел цели. В отличие от Ворона.
Да и как увидеть цель, установленную на границе жизни и смерти? И тем более --
как до нее добраться?
Никто не мог превзойти Ворона и в единоборстве -- даже ребята из старших
классов. Несмотря на то, что он был невысок и не отличался физической силой, у
него была потрясающая сила воли, с которой не мог справиться никто, -- иногда
даже он сам. Эта душевная энергия сметала все на своем пути, пугая противника
бесстрашием, а возможно, и безрассудством.
Учился Ворон неровно. Одну четверть получал сплошные пятерки, а другую --
сплошные двойки. Причем двойки его никогда не огорчали, а пятерки никогда не
радовали. Да их ему и показывать-то было некому. Отец долгое время находился в
плавании, а соседка, которой он поручил присматривать за сыном, не могла с ним
сладить, махнула на Ворона рукой, и он зажил совершенно самостоятельной жизнью.
Отец оставлял ему запас чистого белья на три месяца, а еду Ворон готовил сам.
Иногда, впрочем, есть ему надоедало, и он жил только на пустом чае.
Теперь -- о другом событии, которое произошло примерно в то же время.
Недели через две после прихода в наш класс нового ученика к нам пришла новая
учительница.
Александра Семеновна Ш., молодая, высокая, с каштановым душем волос, нам всем
очень понравилась: она сразу заявила, что оценки по литературе ставить нельзя,
что литературой надо просто наслаждаться, а не зубрить вырванные из текста
куски и дрожать в ожидании, что тебя спросят.
-- Но поскольку высокое начальство хочет, чтобы оценки ставились, -- закончила
свою вступительную речь Александра Семеновна, -- я буду их ставить. И только
хорошие.
Горыныч не мог нарадоваться на новую учительницу, потому что раньше у нас по
литературе была самая низкая успеваемость в районе, а с приходом Александры
Семеновны она поднялась на недосягаемую высоту.
Время, конечно, многое стирает с памяти. Остаются только какие-то отдельные
картинки, часто не самые лучшие, мелкие, но въевшиеся в память глубоко,
глубоко... Вот одна из них.
Победа весны. По реке плывут облака. Песня поднимается над нами, как флаг. Ее
не спеть одному, ее можно спеть только хором. Ворон сидит на камне,
отвернувшись от всего мира. Александра Семеновна лежит, подложив под спину
лужайку. Сквозь пальцы ее рук и ног растут цветы и травинки. Картинка
называется практические занятия по русской поэзии.
Однажды она велела нам написать сочинение на свободную тему.
-- Но начинаться сочинение обязательно должно следующими словами, -- сказала
она и, сверкнув икрами, обсыпанными золотистой пыльцой, вывела на доске:
"Больше всего я люблю..."
Ворон написал первым. Долго пишет тот, кто не знает, о чем писать. А Ворон,
видно, давно уже все продумал.
-- Ты что, уже написал? -- спросила она, подходя к Ворону.
Ворон молча кивнул.
Я посмотрел в его тетрадь: к четырем начальным словам было добавлено лишь
три.
Она поднесла тетрадь к самым глазам, чтобы, наверно, никто больше не видел, что
написано на этой странице и что написано на ее лице.
Кто-то сказал, что тайна -- это нечто слишком малое для одного, достаточное для
двоих, но слишком большое для троих. Вскоре уже весь наш класс гордился тем,
что именно в нашем классе Александра Семеновна встретила наконец хорошего
человека.
Из школы они всегда шли вместе. В одной руке он нес свой портфель, а в другой
-- ее. Не знаю, о чем они там говорили и говорили ли вообще. Впрочем, один их
разговор мне удалось подслушать. Но об этом чуть позже.
Если мы гордились этим неземным чувством двух совершенно противоположных по
полу и возрасту людей, то учителя не могли этого перенести.
По школе поползли грязные слухи. Когда директору сообщали новые волнующие
подробности, он отвечал какой-нибудь цитатой из Шекспира. Ответ получался
убедительный, но непонятный. Александру Семеновну он почему-то ставил выше
всего педсовета. Наконец слухи доползли до роно. Директор отбивался как мог,
сотрясая стены роно уже не только Шекспиром, но и другими классиками. Однако в
роно больше доверяли классикам марксизма-ленинизма и нашу учительницу перевели
в другую школу.
Это был тяжелый удар. И для Ворона, и для Александры Семеновны.
Между тем судьба уготовила им еще одно испытание. Года через полтора после
того, как Александру Семеновну перевели в другое место, я зашел к Ворону. Дверь
была приоткрыта, и я невольно зацепил обрывок их разговора.
-- Подождите. Зачем за него выходить?
-- Я и так поздно выхожу. Чего ж еще ждать?
-- Меня подождите.
-- Ну, допустим, через несколько лет тебе будет восемнадцать. Но мне-то уже
будет тридцать три. Ты меня никогда не догонишь, Ворон!
Неделю после ее свадьбы он не ходил в школу. А потом пришел с потемневшим
взглядом, как с поминок. Да, свадьба -- праздник для одного и похороны для
другого.
Печальная развязка, не правда ли?
Мой друг теряет свою любимую, а я теряю своего друга.
Не знаю только, почему он бросил меня.
Когда я окончил школу, мои родители решили вернуться обратно в Ленинград. Мне
надо было поступать в институт. Точней, это надо было моим родителям. Да и что
за жизнь для молодого человека в провинциальном городе?
Накануне отъезда к нам домой неожиданно зашел Ворон.
Слезы навернулись мне на глаза. Я сразу простил Ворону все свои обиды, написал
ему на тетрадном листке свой ленинградский адрес и велел непременно приезжать.
Мы обнялись, я полез в грузовик.
Машина тронулась, и я обернулся назад, чтобы помахать Ворону на прощание.
Но он уже шагал прочь.
Последнее, что я увидел, был тетрадный листок, который Ворон вынул из кармана и
бросил на дорогу.
Порыв ветра подхватил мою жалкую бумажку и понес ее вместе с остальным
мусором.
Я закончил институт. Женился. На этом можно было бы поставить и точку, если бы
не письмо, которое я получил от своего бывшего одноклассника Н.
Он спрашивал, как я живу, рассказывал о себе, приглашал в гости. Была в этом
письме, между прочим, и такая фраза: "Александра Семеновна умерла".
В тот же день я послал ему ответ, полный вопросов. Но больше мой товарищ ничего
не знал.
Прошло несколько лет.
И вот однажды на Невском проспекте я сталкиваюсь с молодой женщиной.
Невский проспект -- это вторая Нева-река. Невский проспект -- это река людей,
которая течет в обе стороны. Если вы очень хотите кого-нибудь встретить,
отправляйтесь на Невский проспект. На Невском проспекте встречаешь человека,
которого не видел лет двадцать, и человека, с которым простился двадцать минут
назад.
И вот я встречаю на Невском проспекте женщину -- девочку из параллельного
класса.
-- Ну, как ты?
-- Замужем.
-- За кем?
-- А, ты его не знаешь!
-- А что Ворон?
-- Ничего о нем не слыхала.
-- Александра Семеновна, знаешь, умерла.
-- Да, -- сказала она, -- отравилась.
Прошли еще годы.
Как-то по служебной надобности попал я в город моего детства.
Времени у командированного, как известно, целый вагон, и я решил заглянуть в
родную школу.
Сердце заметалось, когда я увидел наш старенький школьный дворик с
облокотившимися на забор пожилыми липами, а за ними двухэтажное зданьице из
больших светлых кирпичей.
В школе стояла учебная тишина. На лавочке возле гардероба сидела женщина лет
пятидесяти и читала толстую книгу: видно, ждала внука.
Я присел рядом.
-- Простите, а Андрей Горыныч еще здесь работает?
-- Директор-то? -- ответила женщина, поднимая на меня глаза. -- Нет, в другой
город уехал.
-- А давно?
-- Давно уж. Как учительница одна тут померла, так и уехал.
Я поднялся, чтобы уйти, но женщина вдруг сама добавила:
-- Сильно много снотворного выпила.
-- Это -- чем она отравилась?
-- Не отравилась, -- поправила меня женщина и заложила пальцем книгу, -- а
отравили. Да вы садитесь. Она же молоденькая была. Тридцать три годочка только
и было. Муж ее к парню одному приревновал. Ну и судили его, конечно.
-- Мужа-то?
-- Ага, мужа. Он все клялся на суде, что не виновен. И тут парнишка этот
восемнадцатилетний врывается. "Я, -- кричит, -- ее отравил!" Ну, и влепили
ему!..
-- Высшую меру наказания?!
-- Да. Только не самую высшую, поскольку на лицо явное убийство на ревностной
почве, но срок приличный -- пятнадцать лет.
-- Так он, значит, сейчас сидит?
-- Сидит, любезный. Но, говорят, за примерное поведение и хорошую работу
скостили ему несколько лет.
-- Так, он, значит, должен выйти скоро.
-- Какое там! Отказался он раньше срока выходить. "Сколько, -- сказал, -- мне
положено, столько и отсижу". В это время прозвенел звонок, и школа наполнилась
веселыми юными голосами. Да! И мы так же старались первыми выскочить из класса.
Я грустно усмехнулся и вышел вон.
Раза два я писал Ворону туда письма, но он так и не ответил.
С того времени, как я окончил школу, прошло лет двадцать. Было летнее утро в
Петергофе.
Я возвращался домой от своей знакомой. Не поспев на электричку, отходившую в
Ленинград, я слонялся по платформе с тонкими, витыми колоннами, и вдруг увидел
его...
Даже через сотню лет я узнал бы Ворона!
Прежде чем я успел открыть рот, Ворон повернул ко мне голову и, протянув руку,
буднично сказал:
-- Ну, как живешь?
-- Так себе, -- пробормотал я.
Заметив мое смятение, он сказал:
-- Вот такие дела. Женился?
-- Женился, -- ответил я. -- И развелся. И опять женился.
-- А я просто женился, -- сказал Ворон.
-- А жена где?
-- Сейчас подойдет.
Я огляделся -- рядом никого не было. Наступило тягостное молчание.
-- Вы в Ленинграде живете? -- наконец спросил я.
-- Зачем нам ваш Ленинград? Мы живем там, куда не идут поезда.
-- А?..
-- А здесь проездом.
Тут подошла моя электричка. Конечно, можно было бы сесть и на следующую, но
Ворон уже протянул мне руку.
-- Прощай, Ворон, -- сказал я и, собрав по крохам улыбку, вскочил в вагон.
Уже в окно я увидел, как к Ворону подошла молодая женщина.
"Жена", -- догадался я.
И тут меня прошиб пот.
Женщина мне кого-то очень напоминала. Вот только ее лица я не мог разглядеть.
Я прильнул к запыленному окну.
"Осторожно, двери закрываются!" -- прошамкал динамик.
И вдруг женщина повернулась!..
Это была она. Сомнений быть не могло. Электричка тихо поехала.
Да, но ей должно быть сейчас уже за пятьдесят! А здесь -- лет тридцать
пять!..
Больше я не встречал ни Ворона, ни Александру Семеновну.
И вообще, ее ли я тогда встретил?
Помню только, что весь путь до Ленинграда я сидел потрясенный, ничего не
замечая вокруг. Сами собой стали выплывать строчки из пушкинской сказки. Это
была любимая сказка Ворона. Он знал ее наизусть:

Перед ним, во мгле печальной,
Гроб качается хрустальный,
И в хрустальном гробе том
Спит царевна вечным сном.
И о гроб невесты милой
Он ударился всей силой.
Гроб разбился. Дева вдруг
Ожила. Глядит вокруг
Изумленными глазами,
И, качаясь над цепями,
Привздохнув, произнесла:
"Как
же долго я спала!"
День рождения


Еще вчера я молод был,
Гулять с девчонками ходил,
И целовался до утра
Еще вчера.

Сон протекал где-то рядом, но он не мог его найти. Сон вообще трудно найти на
свету. А свет уже, как пожарник, лез через окно, цепляясь за подоконник,
кровать, бил уже едкой пеной прямо в глаза.
Конечно, можно было бы с ним еще побороться, но родовые схватки звонка
вытолкнули его из чрева кровати.
Он заспешил к двери, накидывая на ходу черный с капюшоном халат.
На пороге стояла почтальонша с уже уставшим за утро лицом.
-- Вам телеграмма. Распишитесь.
Он расписался и, волнуясь, раскрыл двойной листок с ромашками на обложке.
Телеграмма всегда волнует, особенно -- когда ее еще не читал.
Поначалу он никак не мог найти, что именно читать. Первыми ему на глаза
попались какие-то цифры: тираж, цена открытки, -- потом свой же адрес, своя же
фамилия. И наконец вспыхнуло: "Поздравляю днем рождения. Жди. Целую. Всегда
твоя".
Как же он забыл?! И к тому же у него сегодня не просто день рождения, а юбилей.
Причем самый круглый. Есть, конечно, круглей, но еще столько же ему не
прожить.
Да, первой его всегда поздравляла Лара. Лариса. А Ларчик просто открывался.
Он с ней познакомился на Невском. Точнее не он, а Козел. Козлу -- это было
запросто: мастер пера и кисти. Можно я нарисую ваш профиль?
Они, когда с Ларчиком столкнулись, пропустили ее вперед, чтобы посмотреть,
какие у нее ноги.
А потом пошли за ней. Козел все над ним шутил, обращаясь к ней, а он делал вид,
что улыбался. Он тогда терпел козловские штучки, чтобы ей понравиться. Козел-то
его по всем пунктам перекрывал, а он мог нанести удар только скромностью.
Но потом ему жутко повезло: она легла в больницу. А по больницам Козел не
ходок.
И он стал ходить к ней уже без Козла. Он даже скрывал от Козла -- какая
больница. Ну, а в больнице любой понравится. Там же тоска. Щами пахнет.
Хлоркой. Кроме родителей, к ней никто не приходил. Была один раз подруга,
никому не нужная, с лимонами. А он каждый день ее навещал. Методично. Этим ее и
пробил. Золотое было время! Весенний больничный сад. Листьями пахнет сырыми
прошлогодними. Поцелуи на скамейке, за колоннами и сквозь ограду. И все еще
впереди!
После выписки они поехали не к ней домой, а сразу к нему.
Но любовь была короткая. По неопытности. Он на ней, может быть, и женился, если
бы не ее мать, которая позвонила через два месяца его матери и сказала в
трубку:
-- Если ваш, извиняюсь, поганец, еще раз встретится с моей дочерью, я его
чем-нибудь убью!
А на другой день Ларочка сама к нему приехала, вся в слезах, наскандалила и
взяла пятьдесят рублей на операцию у честного специалиста.
Потом вышла замуж. Родила какого-то ребенка. Причем от мужа. А с ним
встречаться больше не захотела, только звонила ему, когда мужа не было дома,
поздравляла с главными советскими праздниками, всегда первая. Вероятно, это
особый тип людей: им стыдно, если они не всех знакомых поздравили с
праздником.
Все это пронеслось у него в голове за одну секунду. Наверно, три тысячи лет
назад времени бы на это понадобилось во много раз больше. Но принцип мышления
остался тот же -- линейность. Все по порядку. Слева -- причина. Справа --
следствие. И чувство еще пока линейно, и время, и движение в пространстве. Мы
еще не умеем мгновенно схватывать весь опыт, всю историю, все жизни. Одним
взглядом, как картину в раме. Мы еще живем, как бы читая книгу. Мгновение и
вечность -- для нас еще не одно и то же. Мы еще не можем слиться со всеми
людьми, со всем миром. Хотя тайно от себя к этому стремимся. Вот оно --
счастье! Новый вид соединения времени и пространства, духа и материи.
Постоянное счастье. Может, космическая пыль -- это оно и есть? А потом
катастрофа -- и все с начала, с нуля, с очень одиноких клеточек.
Это он подумал параллельно мысли о Ларчике, когда пошел о ней думать по второму
кругу.
Но почему же Ларчик? Подписи-то нет. Он покрутил в руках телеграмму. Буквы
плохо пропечатались, но конец слова можно было разобрать: "...нск".
Ну, конечно же, Зареченск! Надя. Или, как она себя называла, Надежда. Это
звучало очень сильно: "Твоя Надежда".
Ей было столько же лет, сколько и ему, но он чувствовал себя намного старше.
Год, прожитый в Ленинграде, равняется пяти, прожитым в Зареченске.
Он ей сразу сказал, что у него хорошие связи с "Ленфильмом" и он может устроить
ее туда на работу. Вообще-то он и сам верил, что у него есть связи с
"Ленфильмом", но все же не такие хорошие, чтобы кого-то туда устраивать. Он
сказал это нарочито небрежно, буднично, словно каждый день устраивал народ на
"Ленфильм".
-- Ну, об этом после, после, -- сказала она, тоже небрежно.
Видно было, что такая перспектива ее обрадовала, но она захотела отложить
разговор об этом на десерт, а также не хотела акцентировать на этом его
внимание, чтобы он не подумал, что она полюбила его только за то, что он может
устроить ее на "Ленфильм".
В этот момент он почувствовал, что любые его слова и дела будут ей нравиться.
С мужчин надо требовать выполнения обещаний до первой любовной ночи. Ночь
остужает голову. Утро всегда холоднее вечера. Он разочаровался в ней, хотя она
и старалась ему понравиться. Это его особенно раздражало: он подумал, что вряд
ли она прикладывала бы такие старания, будь она его женой, или живи она в
Ленинграде, или работай она директором "Ленфильма". Когда перед нами обнажается
истина, мы обманываем того, кто ее от нас прятал.
Он особенно и не скрывал к ней своего охлаждения: зачем затягивать обман? Но
она поначалу не догадывалась об этом. Или не хотела догадываться. Она уже
активно приучала к себе его одежду, мебель, посуду. А может, это и не от нее?
Может, от жены?
Они играли в народном театре.
Сначала он на нее не обращал никакого внимания. Да и она, как выяснилось позже,
тоже не видела в нем героя своего романа.
Путь от театра до Дворца бракосочетания занял чуть больше месяца.
Он все сомневался, даже в день свадьбы, стоит ли ему на ней жениться и стоит ли
ему жениться вообще?

Читать книгу дальше: Мелихян К - Правдивые Истории Сивой Кобылы