Яковлев Андрей Яковлевич - Двуликий Янус - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Здесь выложена электронная книга Три дня в Дагезане автора, которого зовут Шестаков Павел Александрович. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Шестаков Павел Александрович - Три дня в Дагезане.

Размер файла: 120.64 KB

Скачать бесплатно книгу: Шестаков Павел Александрович - Три дня в Дагезане



Шестаков Павел Александрович
Три дня в Дагезане
Павел Александрович ШЕСТАКОВ
ТРИ ДНЯ В ДАГЕЗАНЕ
Повесть
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Гроза
Туман
Снег
Луна
Радуга
Полдень
================================================================
Гроза
- Кто такой Калугин? - Мазин положил руку на дверцу машины. - Ты уверен, что в поселке полное безлюдье...
В полуметре от колеса "Волги" круто вниз уходила гранитная серо-розовая стенка, под ней пенилась, пробиваясь среди валунов, стиснутая ущельем бутылочного цвета речка. Впереди, прямо из скал, росли пихты. Их острые ярко-зеленые верхушки перемежались с ледовыми вершинами хребта, кипенно сверкавшими на фоне солнечного, почти фиолетового неба. Зато путь в долину преграждала черная, подернутая пепельной дымкой туча.
- В самом деле? Значит, упустил, старик, - произнес Сосновский сокрушенно.
- Выкладывай все, пока не поздно!
Борис Михайлович глянул в зеркальце на тучу.
- Пожалуй, поздно. Назад не проедешь. А Калугин личность вполне почтенная. Москвич, художник. Богат и расточителен. Посему окружен людьми.
- Жарятся шашлыки, и льются напитки?
- Не буду отрицать того, что скрыть невозможно. Шашлыки у Калугина отменные. У него, понимаешь, свой метод приготовления. Вымачивает мясо в вине.
- Борис! За сколько времени отсюда можно выбраться пешком?
- Не дури, старина. Места здесь всем хватит. Не желаешь цивилизации ставь палатку и гоняй комаров, сколько душе угодно. Можешь махнуть через перевал. - Сосновский кивнул в сторону ледовой гряды. - А поостынешь, осточертеет величавое уединение - возвращайся в компанию художественной интеллигенции. Между прочим, Марина Калугина отлично ездит верхом.
Бориса Мазин встретил случайно на улице. С тех пор как они вместе работали в уголовном розыске, прошло десять лет. Сосновский защитил диссертацию, располнел, то и дело вытирал носовым платком капли пота, катившиеся по загорелой шее за воротник рубашки.
- В такое пекло - спасение одно: горы. Не завидую тебе - париться летом в городе!
- Через три дня я иду в отпуск.
- В отпуск? Слушай, Игорь, махнем со мной! Райский уголок, первозданная природа. Крошечное местечко под самым хребтом. Одно время были лесозаготовки, но теперь заказник. Рабочих перебросили в соседнее ущелье. Домишки они распродали за бесценок. Я купил один за двести (учти, за двести рублей!), вложил еще сотни полторы, и теперь мне все завидуют. Правда, ближайший магазин в девяти километрах, но что стоит уединение!
Уединение и соблазнило Мазина, а, оказывается, его-то и нет!
Удаляясь от наползающей тучи, "Волга" спускалась серпантиной вниз. Игорь Николаевич вытянул руку из окна, и она повисла над пропастью. На противоположном склоне можно было прочитать уцелевшие от военной поры слова: "Перевалы - наши. Фашист не прошел!" Внизу, возле дощатого моста, стоял и смотрел на спускающуюся машину парень в вылинявшей ковбойке и помятых джинсах. По обожженному солнцем лицу кустилась рыжеватая бородка. Лицо было из тех, что называют современными: вытянутое, с правильными чертами. Ровный нос пересекала тяжелая оправа очков.
- Эй! - махнул рукой Сосновский, притормаживая. - Как мост?
Парень подошел неторопливо.
- На скорости проскочите.
Вода шумно накатывалась на деревянные опоры, и одна уже заметно накренилась. Настил над ней прогнулся. Борис смотрел неуверенно, однако выбора не было. Машина скользнула по пружинящим доскам. Под ее тяжестью опора подалась, но выстояла. Сосновский вытер пот со лба и сказал не без удовольствия:
- Не завидую я тому, кто после нас поедет. А ты куда? - обратился он к парню. - Если в Дагезан, садись, подвезем.
Тот покосился на приблизившуюся тучу.
- Спасибо. Пожалуй, кости прополаскивать достаточно.
- Отдыхаешь? - спросил Сосновский, когда машина тронулась.
- Да.
- Один?
Снова короткое "да". Парень произносил совсем мало слов, но голос его что-то напомнил Мазину.
- В палатке живешь? - продолжал выспрашивать Борис Михайлович.
- Ночую у Калугина.
Спасла парня от дальнейших признаний девушка. Она шла по дороге легким, привычным к горам, шагом. Сосновский широко распахнул дверцу:
- Галина Константиновна? Прошу.
Девушка заколебалась.
- Что тут ехать... Два километра осталось.
- Не нужно обижать трех одиноких мужчин, - сказал Борис Михайлович серьезно, и девушка села рядом с парнем в ковбойке.
- В Дагезан вы, конечно, по личному делу? - Сосновский прибавил скорость. - Школы там нет, да и время каникулярное.
- Какое может быть личное дело у учительницы! Хочу егеря повидать. Говорят, он самолет нашел, что в войну сбили.
- Самолет? - встрепенулся парень. - На Красной речке?
- Не знаю.
- Зачем он вам?
- Как зачем? Это же наш самолет, советский. Перенесем погибших в поселок, родственникам напишем.
- Удастся ли опознать? - усомнился Сосновский.
- Не опознаем, могилу Неизвестного летчика сделаем.
Дагезан появился из-за очередного поворота. Ущелье расширилось, отвесные склоны сменились пологими, поросшими густым орешником. Ниже под серыми потемневшими крышами примостились дома, окруженные садиками и огородами.
- Повезло мне, дома Матвей, - обрадовалась учительница, показывая в сторону от дороги. Там, за низким заборчиком из штакетника, стоял мужчина в гимнастерке без пояса и разглядывал "Волгу", прикрыв от солнца глаза ладонью. - Он ведь в горах больше...
- Мне тоже нужен Филипенко, - сообщил бородатый и вышел вслед за Галиной.
Мазин снова прислушался к его голосу. На этот раз он показался ему не только знакомым, но и озабоченным.
Они пошли тропинкой через мокрый луг, где местами были проложены широкие доски. Галина обернулась и помахала рукой.
- Здешняя? - поинтересовался Мазин.
- Преподает в интернате в Мешкове. Там вся окрестная детвора учится. Ну и общественница, конечно. Вечно в хлопотах. Славная девушка.
Стало видно, что поселок пустует, в окнах не было рам, заборы покосились, а огороды заросли бурьяном.
- И у тебя такая развалина?
- Жилище мое не поражает роскошью, но всегда открыто для людей с чистым сердцем.
- Считай, что тебе попался именно такой человек. И не раздави на радостях ишака, - предостерег Мазин.
Впереди по дороге ехал на осле человек, одетый в черный пиджак и солдатские галифе, заправленные в коричневые, домашней вязки носки. Сосновский просигналил, но ишак и ухом не повел, меланхолично перебирая крепкими ногами. Зато седок обернулся и приподнял над головой потрепанную соломенную шляпу.
- Мое почтение уважаемым путникам.
- Здоров, Демьяныч! Много меду накачал?
- Солнышка пчелкам не хватает, Борис Михайлович.
У Демьяныча было маленькое ласковое лицо.
- А я тебе сапоги привез резиновые.
- Много благодарен. Вещь в здешних условиях необходимая.
Демьяныч стукнул ишака кулаком по шее, чтобы тот освободил дорогу. "Волга" с трудом обогнула упрямого конкурента. Осел смотрел на машину с отвращением.
- Забавный старик. Пасечник из Тригорска. За колхозными ульями присматривает. И сам этакий продукт природы: травы варит, зверье уважает. Говорит: "И в пчеле душа есть, только тайна ее от нас скрыта..." А вот и калугинский дворец.
Дом художника резко выделялся среди местных строений. Было в нем почти три этажа: нижний, полуподвальный - гараж, выложенный неровным красноватым камнем; основной - деревянный, с широкими окнами в замысловатых переплетах, и мансарда - мастерская. Чувствовалось, что сооружен дом по собственному замыслу человеком знающим и умелым.
- Почти все своими руками сделал. Жадный на работу мужик.
- Не зря потрудился, - согласился Мазин.
Речка делала здесь крутой изгиб, и дом возвышался на полуострове, окруженный великолепными елями.
- Увы, мой дворец много скромнее.
Через несколько минут они разминали затекшие ноги у небольшого, но ладного, недавно отремонтированного домика, пахнущего хвоей. В комнате стояли две раскладушки, шкаф и столик с тумбочкой. Мазин выглянул в окно. Снежные вершины начало затягивать.
- Там бывают туры, - провел рукой вдоль хребта Борис.
- Можно получить лицензию на отстрел?
- Получить можно. Подстрелить труднее. Мясо я у Филипенко добываю. У него оленина не переводится. Между прочим, Игорь, ты тут не хвались специальностью. Скажи, что инженер или врач-педиатр, а то мы голодными насидимся.
- И это говорит юрист!
Игорь Николаевич покачал головой и, перекинув через плечо мохнатое полотенце, пошел к реке умываться. Небо потемнело, подул ветер. Мазин разделся до пояса и поежился, опустив руки в ледяную воду.
- Прохладно?
Это спросил, заметно окая, худощавый пожилой человек в большом берете, весь в крупных, будто вырезанных по дереву морщинах. Он опирался на сучковатую толстую палку.
- Прохладно.
Незнакомец прыгнул с камня на камень.
- Тут не Сочи. Все, что угодно, но не Сочи. А там, - он поднял палку над беретом, - тундра. Камушки, снежок, ледок. Откуда и спускается портящая настроение погода. Однако разрешите представиться: Кушнарев, Алексей Фомич, некогда архитектор. - Старик перескочил на ближайший валун. - По-видимому, встречаться придется. У Михаила Михалыча Калугина.
- Я незнаком с Калугиным.
- Неважно, несущественно. Природа сведет и познакомит. Уже сегодня, судя по грозе, которой не миновать.
И запрыгал дальше.
- Игорь! Где ты застрял? - крикнул Сосновский.
Мазин вернулся в дом, растирая полотенцем мокрые плечи.
- Архитектора встретил. Что за личность?
- Кушнарев? Постоянный гость Калугина. Друг юности.
Черно-синяя туча придавила ущелье. По тяжелому, переполненному водой брюху ее скользили седые клочья, но дождь еще не начался, только отдельные крупные капли, срываясь, постукивали по крыше, врываясь ударами в шум кипящей реки.
Неожиданно в открытую дверь шагнул парень с черной, давно не стриженной шевелюрой.
- Про крючки, конечно, забыли? - спросил он у Сосновского, не здороваясь.
- Крючки привез.
- Профессиональная прокурорская память?
- Я, Валерий, никогда не был прокурором.
- Все равно. "За богатство и громкую славу везут его в Лондон на суд и расправу".
Сосновский пояснил:
- Это сын художника Калугина.
- Я догадался, - сказал Мазин.
- Догадались? Вы тоже прокурор?
- Игорь Нколаевич - врач.
- Очень приятно. Не можете ли вы пересадить мне сердце? Скучно жить с одним и тем же сердцем. Особенно художнику. Потому что я не сын художника, как отрекомендовал меня ваш нетактичный друг, а сам художник.
- Непризнанный?
- Опять догадались, доктор. Что вы еще про меня скажете?
- Зря ершитесь! Непризнанный не значит бездарный.
- Попробуйте убедить в этом моего родителя! Впрочем, бесполезно. Мы странно спроектированы, доктор. Все видим по-разному. Что видите вы в этом окне? Горы? Деревья? Тучи? А я вижу крики души своей, спутанные вихрем, рвущиеся о скалы.
- Как поживает Михаил Михайлович? - прервал Сосновский.
- Вопрос, разумеется, задуман как риторический. Вы не мыслите родителя иначе чем в бодром времяпрепровождении, так сказать, в веселом грохоте огня и звона. А между тем последние дни он погружен в думы, что противоестественно для признанного человека. Хотел видеть вас. Зайдите, утешьте! И вы, доктор... Не забудьте скальпель. Вы обещали мне новое сердце.
Выходя, Валерий качнулся.
- Сердитый молодой человек? - спросил Игорь Николаевич.
- Доморощенный. Мажет холсты несусветной чушью, а считает художественным откровением. Позер, кривляка, паяц.
- Не жалуешь ты его.
- Зато папаша балует. Марина-то у Калугина жена вторая. А мать Валерия умерла. Сам Михаил Михайлович - человек мягкий, деликатный, выпороть парня как следует не способен. Родительская рука не поднимается. От этих поблажек один вред. Попомни мое слово, отмочит Валерий штучку! Ну да нас с тобой это не касается, на чужом пиру похмелье.
- Вот именно. Между прочим, я бы отдохнул с дороги.
Мазин прилег на раскладушке и сразу же почувствовал усталость сказались пятьсот километров в машине, да и весь трудовой год давал знать. Зато впереди целый месяц, свободный от повседневных хлопот и обязанностей. Ни одного преступника, разве что егерь-браконьер, да это что за преступник, так... Все же трудную он работу себе выбрал. Сизифову. По статистике преступность сокращается, но в служебном кабинете этого не заметишь. Правда, придет иногда трогательное письмо: "Игорь Николаевич, вы мне отца родного дороже, если б не вы, пропал бы я, сгубил жизнь молодую навеки, а вы спасли, свели с неверной дорожки..." Правильно, и такие были. Но не успеешь письмо дочитать - звонок: выезжай на место происшествия! То ли дело Борька! Без пяти минут профессор. Окружен молодыми порядочными людьми. Приобрел райский домишко. Красотища какая - воздух, тишина, покой...
Он посмотрел на горный склон по ту сторону реки. Обрывки туч цеплялись за пихты. "Крики души... Позер... На чужом пиру похмелье..." В окне, как в кинокадре, появилась женщина на лошади и промелькнула, низко наклонившись, укрывая лицо от дождя. Засыпая, Мазин вспомнил нескладные строчки капитана Лебядкина:
И порхает звезда на коне
В хороводе других амазонок.
Улыбается с лошади мне
Ар-ристократический ребенок.
...Проснулся он в темноте. Надрывно ревела речка, и гул ее смешивался с шумом сильного, равномерного дождя. Кровать Сосновского была пуста.
"Куда его занесло? И сколько сейчас времени?"
Мазин пошарил по столу, где лежал спичечный коробок. При неровном, вздрагивающем свете он нашел на полке керосиновую лампу и зажег ее второй спичкой. Было зябко и неуютно, хотелось надеть теплые носки и свитер и выпить рюмку водки.
Скрип досок нарушил гул воды. Мазин подумал, что возвращается Борис, но пришедший, потоптавшись на крыльце, не толкнул дверь по-хозяйски, а постучал.
- Войдите.
Появилась незнакомая фигура в модной заграничной куртке на застежке-"молнии". По блестящей ткани стекали струйки.
- Увидел огонек и позволил себе, помня приглашение...
- Это вы, Демьяныч? Не узнал вас в куртке.
- С вашего позволения, за сапогами зашел. Дай бог здоровья Борису Михайловичу. А куртку мне художник Калугин привез. Теплая она, легкая, хотя и не по возрасту.
- Теперь молодые и старые одинаково одеваются. Располагайтесь. Борис выскочил куда-то, пока я спал. Выпить не хотите?
В полуметре от колеса "Волги" круто вниз уходила гранитная
- Да вот заманил меня Борис Михайлович в ваши края.
- Края любопытные, во многом еще первозданные. Мало где природу такую сыщешь, хотя лес извели значительно. Вы, извиняюсь, как и Борис Михайлович, по юридической части работаете?
- По медицинской, - проронил Мазин неохотно.
"Вечно Борька что-нибудь выдумает!" - Как ваши пчелы?
- Трудятся пчелки. Все пчелиное производство пользу человеку приносит. Много народному хозяйству целебных продуктов дает.
Но произнес это Демьяныч вяло, без энтузиазма. Заметно было, что не чувствует он в Мазине понимающего собеседника и тяготится отсутствием Сосновского.
- Борис Михайлович, видимо, к Калугину направился? Тогда не скоро вернется. Беседовать с художником любопытно. Многое в жизни повидал, в столице с видными людьми общается.
- А сбежал в медвежий угол.
- Угол? - удивился пасечник. - Усадьба со всеми удобствами! Большие деньги наше государство творческим работникам выплачивает...
Старик не закончил, услыхал шаги. Сосновский распахнул дверь, вытирая мокрое лицо носовым платком.
- Заждался, Игорь? И Демьяныч тут? За сапогами пришел?
- За ними, Борис Михайлович.
Пасечник вскочил со стула.
- Сейчас достану. Да сиди, папаша! - Борис повернулся к Мазину. Задремал ты, а я думаю: что это Калугин мной интересовался? Ну и решил сбегать.
- Что же?
- Поторопился. У него с Валерием разговор происходил. Кажется, прорвало родителя. Выглядели они мрачновато. Страсти я охладил, замолчали оба. Но Калугину уж не до меня было, да и жена вошла. Постепенно общий треп начался, хотя и натянуто.
Сосновский вытащил из рюкзака сапоги.
- Держи, Демьяныч. Примеряй!
- И так вижу: в самый раз. Что я должен, Борис Михайлович?
- Ерунда. Медком угостишь.
- Премного благодарен. - Пасечник заспешил.
- Чудак, - сказал Сосновский ему вслед. - Надел бы сапоги. Дождь как из ведра поливает. А нас ждут на медвежатину.
За окном сверкнуло, и следом оглушительно треснул раскат грома. Отдавшись в горах, он повторился, перекрывая шум дождя.
- Сдался, - махнул рукой Мазин. - Под воздействием стихий у меня исчезает предубеждение к здешнему обществу.
Дача художника светилась в пелене дождя, напоминая корабль, застигнутый штормом в бурном море. Снова сверкнула молния, высветив контуры дома, и снова прокатился по ущелью гром, на этот раз сильнее, чем раньше, и продолжительнее. После вспышки тьма стала еще чернее, и особняк Калугина больше ие выделялся в ней.
- У Калугина электричество?
- Он подключился к леспромхозовской линии. Постой... Свет-то погас! Оборвало провода, или столб подмыло.
Мазин освещал путь фонариком-жужжалкой. В конусе света сыпались бесконечные капли.
Марина Калугина, одетая в толстую вязаную кофту, встретила их с подсвечником. Выглядела она озабоченно.
- Ко всему прочему выключили свет. Приходится коротать время в романтическом полумраке. Не возражаете? Тогда раздевайтесь.
На вешалке в прихожей уже собралось много одежды, в том числе две куртки, похожие на куртку Демьяныча. Мазин повесил свою между ними и прошел вслед за женой художника. Она показалась ему совсем молодой.
Свечи усиливали необычное впечатление от большой комнаты. В центре ее находился широкий круглый стол, вернее - обыкновенный дубовый пень с набитыми поверх толстыми, грубо обработанными досками. В стене напротив двери гранитными глыбами был выложен камин. Жарко горели смолистые поленья, отчего в комнате казалось особенно тепло и уютно. Освещали ее с десяток свечей, вставленных в сработанные природой подсвечники - корни и сучья, лишь слегка подправленные рукой мастера. Калугин строго выдержал гостиную в определенном, диковато-охотничьем стиле.
Вдоль стола и поодаль сидели люди, знакомые Мазину. У камина, протянув ноги к огню, расположился Кушнарев. Валерий откупоривал бутылку с грузинским вином. В руках у него вместо штопора был большой охотничий нож. В стороне сидели учительница и бородатый парень-турист с журналом "Юность". От стола их отделяла безголовая медвежья шкура. Положив на колени сжатые в кулаки руки, присел на стул Филипенко, человек лет тридцати пяти. Мускулы плотно подпирали его поношенную гимнастерку, схваченную новеньким офицерским ремнем. Свечи оттеняли лицо с густыми бровями и крупным носом. Под глазами выделялись темные мешки отеков, что не вязалось с прямой, здоровой фигурой. Задержавшись секунду на последнем госте, пасечнике Демьяныче, Мазин понял, что хозяина в комнате нет. Марина, которая успела тем временем два или три раза пересечь гостиную и прикурить от свечи сигарету, откликнулась на его мысль:
- Михаил Михайлович решил, что света недостаточно, и отправился в мастерскую за лампой, которая сломалась полгода назад. Теперь он там возится без толку, а мы ждем.
- Хозяин всегда прав, - возразил Сосновский примирительно.
- Валерий, ты не поторопишь отца?
Тот посмотрел на Марину как-то непонятно и не ответил.
- Я прошу тебя, Валерий.
- Не стоит.
Мазин не понял, что не стоит - просить или идти наверх.
- Позвольте я, с вашего разрешения, побеспокою Михаила Михайловича, предложил пасечник.
- Сделайте одолжение.
- Я пойду к себе, - заявил Валерий и вышел в другую дверь.
Мазин подсел к учительнице.
- Как ваш поиск?
- Самолет лежит в трудном месте, но Олег собирается взобраться по скале.
- Нужно ли рисковать? - спросил Мазин, узнав наконец, как зовут парня в очках. Имя это ему ничего не говорило.
- Нужно, - ответил Олег лаконично.
Демьяныч задерживался. Марина, крутя в тонких пальцах сигарету, поглядывала то на лестницу, откуда должен был появиться Калугин, то на дверь, в которую вышел Валерий. Потом она подошла к этой двери и скрылась за ней. И тут же вернулся пасечник. Он не улыбался, как обычно.
- Михаил Михалычу нехорошо. Где Марина Викторовна?
- Нужно ее позвать, - предложил Сосновский.
- Минуточку. Вы доктор, Игорь Николаевич? Может, посмотрите его...
Мазин бросил недобрый взгляд на Бориса, и они втроем вышли из гостиной. Лестница тянулась вдоль каменной стены. На площадке у двери пасечник остановился.
- Что случилось, Демьяныч?
- Михаил Михалыч скончался.
Это прозвучало негромко и неправдоподобно.
- Умер?!
- Видно, Михаил Михалыч заряжал ружье и произошел выстрел.
Мазин первым вошел в мастерскую. Наверно, днем здесь бывало очень светло, целая стена и часть крыши были стеклянными, но теперь только тусклая свечка выделяла из мрака отдельные предметы обстановки: широкий мольберт с натянутым и загрунтованным холстом и кресло, в котором, свободно откинувшись на спинку, сидел мертвый Калугин. У ног его лежало ружье. Тульское, добротное, с насечкой. Выстрел в упор обжег вельветовую ткань, края рваного отверстия пропитались кровью. Глаза Калугина были полуприкрыты и неподвижны. На чисто выбритом, широкоскулом, очень русском лице застыла неожиданная боль.
Сосновский наклонился.
- Невероятно, чтобы случайный выстрел произошел одновременно из двух стволов.
- Как же вы понимаете? - спросил пасечник.
- Самоубийство? - Борис раздвинутыми пальцами замерил расстояние от мушки до курков, потом прикинул длину руки художника и покачал головой. Он не мог дотянуться до спусковых крючков. Иногда это делают ногами, но Калугин обут, и я не вижу палочки.
Хлопнула дверь позади, и Мазин едва успел поддержать вошедшую Марину. Она замерла, даже не крикнула.
- Марина Викторовна! - попросил Сосновский. - Умоляю вас, будьте мужественной. Вы должны помочь. Милиция доберется не скоро, и убийца может воспользоваться временем...
- Убийца? Временем? Кто это сделал?
- Мы не знаем. Но преступник недалеко. Может быть, здесь, в доме. Когда прозвучал выстрел?
- Я не слышала выстрела.
- А ты, Демьяныч?
- Не слыхал.
- Что за чушь, - нахмурился Борис Михайлович. - Марина Викторовна, соберитесь с силами. Присядьте. Вспомните, пожалуйста, когда Михаил Михайлович пошел в мастерскую?
- Сразу, как только потух свет.
- Кто мог подняться сюда за это время?
- Не знаю. Никто. Каждый. Муж не любит свечи. Считает, что они чадят. - Она еще говорила о погибшем так, будто он был жив. - Поэтому он сказал: "Свечи не зажигай, я налажу лампу". Мы ждали минут пятнадцать. Потом мне стало неудобно держать людей в темноте, и я зажгла свечи. За это время каждый мог подняться. Но я не верю. Зачем? Зачем?
- Это важный вопрос. Хранил ли Михаил Михайлович в мастерской какие-нибудь ценности?
- Ничего, кроме этюдов.
- Ружье всегда было здесь?
- Оно висело над тахтой.
- Будем считать, что ружье сняли со стены. Что ж нам известно? обратился Сосновский к Мазину и Демьянычу.
Оба промолчали.
- Но никто не стрелял! - повторила Марина.
- Это требует разъяснений. Боюсь, что искать преступника придется среди гостей. Только человек, хорошо известный Михаилу Михайловичу, мог свободно войти в мастерскую, взять ружье и навести в упор, не вызвав подозрений. Теперь убийца рассчитывает, что Калугин не назовет его имени. Марина Викторовна! Помогите нам лишить его этой уверенности.
- Как? - спросила Марина, ничего не поняв.
- Вам нужно спуститься и сказать, что Михаил Михайлович жив, но еще не пришел в себя.
- Это невозможно. Скажите сами. Я не смогу.
- Сказать должны вы. А мы посмотрим, как откликнутся гости.
- Хорошо, я попытаюсь.
Мазин и Борис подняли художника с кресла и перенесли на тахту. Жена наблюдала за ними, прижав пальцы к вискам.
- Пойдемте, Марина Викторовна.
Сосновский взял ее под руку. Демьяныч поднял свечу.
- Что там стряслось? - спросил первым Кушнарев, когда они спустились.
- Ужасный... ужасный случай... Он заряжал ружье...
- Рана не смертельная. Игорь Николаевич оказал первую помощь. Попытаемся связаться с больницей, - пояснил Сосновский.
Мазин успел осмотреть каждого, но не увидел ничего, что могло бы дать повод для размышлений. Все вели себя сдержанно. Даже подчеркнутого облегчения он не заметил, но и это не было удивительно: ведь слышали только о несчастном случае, а далеко не каждый такой случай смертельно опасен. В общем, реакция казалась нормальной. Никто не проявил страха или растерянности. Впрочем, при свечах многое могло и ускользнуть.
- Сейчас лучше разойтись по своим комнатам, - предложил Борис Михайлович. - А нам придется пойти позвонить, - повернулся он к Мазину.
Тот кивнул.
- У тебя ключ от почты, Матвей?
Егерь отделил ключ от связки.
Собственно, почтовое отделение в поселке перестало существовать с тех пор, как расформировали леспромхоз, но жена Филипенко исполняла функции почтальона и телефонистки, просиживая в бывшем отделении два-три часа в день. Домик этот находился неподалеку, и Сосновский с Мазиным добрались туда за несколько минут, однако связаться с райцентром не удалось.
- Похоже, связь повреждена, - предположил Сосновский.
- Не мудрено в такую погодку, - отозвался Мазин меланхолично. Он совсем не так представлял себе долгожданный отпуск. Дождь продолжал неукротимо заливать ущелье. Игорь Николаевич пригладил слипшиеся волосы. Зато тебе будет что рассказать студентам. Небольшая криминалистическая разминка солидного ученого... Кстати, ты блестяще принялся за дело.
- Шутки сейчас неуместны.
- Почему? - Мазин слегка качнул керосиновую лампу в решетчатом чехле, висевшую на крючке, ввинченном в потолок. По тесной, давно не беленной комнате заметались тени. - Без юмора тебе не обойтись. Особенно когда останешься наедине с покойником. Ведь ты надеешься, что его придут убивать во второй раз!
- Считаешь, что затея неудачная?
- Наоборот. Потеряешь за ночь пару килограммов. При склонности к полноте это хороший выигрыш.
- Я думал, что туда пойдешь ты.
- Я?!
- Конечно. Убийца наверняка будет следить за мной. А ты сможешь действовать, не привлекая внимания.
Мазин вздохнул.
- Я надеялся, тебя заинтересует необычное дело, Игорь.
- Что ты увидел необычного?
- Хотя бы то, что никто не слыхал выстрела.
- Выстрел прозвучал одновременно с громом. Прибавь дождь, гул реки, плюс каменные стены - и все станет на место. Расчет!
- Как можно рассчитать удар грома?
- Гроза продолжалась не меньше получаса.
- Но гром мог и не ударить, когда убийца навел ружье на Калугина. Не мог же он держать его на прицеле несколько минут, дожидаясь очередного раската!
- Конечно, нет. Ты правильно предположил, что убийца хорошо знаком хозяину. Он без помех взял ружье и поднял его, когда вспыхнула молния. Она предваряет гром на несколько секунд. По вспышке, кстати, можно предположить и силу удара.
- Да... Хладнокровный наглец. Придется нам повозиться.
- Желаю успеха.
- Прекрати, Игорь. Это твой долг. Мы не знаем, когда приедет милиция. Нельзя его упустить. Я все продумал. Ситуация складывается в нашу пользу. Благодаря моей хитрости ты вне подозрений - рядовой врач. Мы делим функции: я брожу по поселку в гороховом пальто с лупой и отвлекаю преступника, а ты делаешь настоящее дело. Разумеется, и я не ограничиваюсь показухой.
- Ты перегнул, объявив Калугина живым. Мы имеем дело не с дураком. Он стрелял в упор из двух стволов, а ты хочешь убедить его в том, что он промахнулся.
- Не согласен. Преступление не шахматная задача. Всего не рассчитаешь. И не робот же он! Он должен был опасаться, что Калугин заподозрит его, что кто-нибудь войдет в мастерскую, что гром задержится... И так до бесконечности. В подобном состоянии неуверенность неизбежна. Разве ты не помнишь случаев, когда пуля проходила в миллиметре от сердца? Он...
- Пуля, но не картечь дуплетом... И почему не она? Что мы знаем о мотивах?
- Тут я пас. Вообще, это невероятно.
- Задачка! - произнес Мазин, постепенно отступая под натиском Бориса. - Интересно, что убийца предпримет дальше? Конечно, твой ход типичная авантюра, но лучшего, пожалуй, не придумаешь. Однако всю ночь я там не выдержу.
- Игорь! Ты настоящий друг. Спасибо, старик!
- Боря, не будь сентиментальным. Это не идет лысеющему научному работнику. Сделаем так: я незаметно поднимусь в мастерскую, а ты покрутись на глазах. Потом подменишь меня.
- Обязательно заряди ружье! Патронташ на стенке.
Они поспешили к даче. Смутная тень мелькнула впереди. Человек шел без фонаря.
- Ты, Матвей?
- Я, - ответил егерь. - Дозвонились?
- Нет. Забери ключ.
- Дрыхнут, заразы? Ну ничего. Утром подыму.
Несколько тусклых огоньков светилось в окнах второго этажа и один наверху, в мансарде. Не доходя подъезда, Мазин шагнул в сторону. Сосновский поднялся по ступенькам. Игорь Николаевич услыхал слова Марины:
- Наконец-то! Мне так страшно...
- В мастерской никого нет?
- Нет, я сказала, что он забылся.
Мазин обогнул дом и огляделся, но ничего подозрительного не обнаружил. Дождь немного ослабел, и гроза прекратилась, зато поток в реке звучал сильнее, тревожнее. Через заднюю дверь Игорь Николаевич проник в прихожую и остановился, припоминая, где находится лестница. Потом на ощупь нашел перила и стал подниматься, избегая шума.
"Прекрасное начало отдыха", - попробовал Мазин мобилизовать на помощь юмор, но это не помогло. Обстановка была жутковатой. В полустеклянной комнате обосновались холод и сырость. Струйки воздуха, просачиваясь сквозь щелки, колебали язычок пламени на маленьком огарке. Игорь Николаевич пересек мансарду и опустился в кресло так, чтобы мольберт отгораживал его от двери и, он сознался себе, от покойника. "Нервы разболтались", подумал он недовольно, убеждаясь, что присутствие мертвого художника гнетет, мешает осмыслить происшедшее. "Стоило захватить пару свечей. Огарок вот-вот догорит. А может, это и к лучшему? Убийца скорее решится. Если решится! Если попадется на удочку". И словно подстегнутый этой мыслью, огонек затрепетал беспомощно и погас. Наступил полный мрак, но ненадолго. Постепенно окружающие предметы выступили из темноты.
Мазин поймал себя на том, что ему хочется взглянуть на мертвого. "Чертовщина какая! Прямо "Вий"! Нет, нужно подойти и посмотреть. Убедиться, что ничего страшного нет. Обыкновенный мертвец. Но кто убил этого человека? Зачем?" И снова Игорь Николаевич почувствовал, что не может сосредоточиться. "Хватит!" Он встал и решительно направил луч фонарика на художника... И вздрогнул. Из груди мертвого торчал глубоко всаженный в тело охотничий нож.
Игорь Николаевич опустил фонарик и перевел дыхание. Первым пришло чувство досады, поражения. "Сам виноват, проболтал, опоздал". Вторым недоумение. "Как он успел? Когда?" Потом стало спокойнее. "Что-то мы и приобрели, заставили убийцу действовать, а значит, оставить новые следы, нервничать. Он был в гостиной, когда Борис сказал, что Калугин жив. Хоть это доказано".
Мазин покинул мастерскую и спустился на второй этаж. На столе горела керосиновая лампа с низко забранным фитилем. В кресле, положив голову на спинку, дремал Сосновский.
- Подъем, Борис. Есть новости.
Сосновский вздрогнул и заморгал.
- Неужели взял?
Мазин влил в стакан вина.
- За блестящую победу криминалистической школы профессора Сосновского!
- Смеешься? Я ж доцент.
- Это по табели о рангах. Для меня же ты теперь академик. А также мореплаватель и плотник. И герой на общественных началах. Ты все угадал, Боря... Сходи, посмотри сам... а я, пожалуй, выпью.
Когда Борис Михайлович вернулся, Мазин заедал вино куском хлеба с холодной медвежатиной.
- Ничего себе обмишурились!
- Будем точны и справедливы: не мы, а я. - Игорь Николаевич, отодвинув тарелку, достал записную книжку и карандаш. - Поэтому шутки в сторону. Начнем с наименее подозрительных. Первым я ставлю самого Калугина. Он один из трех наверняка не принимавших участия в убийстве. Двое других - Игорь Николаевич Мазин, о котором мне доподлинно известно, что он невиновен, и Борис Михайлович Сосновский, пребывавший на виду у Мазина.
- Благодарю за алиби.
- Оно понадобится милиции. Еще двух людей мне хотелось бы исключить из круга подозреваемых: Марину Калугину и пасечника. И Демьяныч и Марина с самого начала знали, что Калугин мертв, и у них не было необходимости резать его вторично.
- Тогда вычеркни их.
- Охотно бы... Однако история слишком запутана, чтобы быть категоричным хоть в чем-то. Пока отчеркну их от других, которых ты мне перечислишь.
- Кушнарев, архитектор.
- Бывший архитектор. Есть. Олег, турист. Два.
- Егерь Филипенко - три. Учительница исключается.
- Посмотрим. Пишу, Галина - четыре. Постой, а сын? Я его весь вечер не видел, кстати. Валерий - пять, Вот и обойма. Что скажешь?
- Не могу даже отдаленно предположить, зачем одному из них понадобилось покушаться на Калугина.
- Попробуй от противного. Зачем им, вернее, почему не было нужно?
- Для Кушнарева смерть Калугина - тяжелый удар.
- Они старые друзья?
- Как-то Калугин упомянул, что многим обязан Алексею Фомичу. А тот фигура странная. Вроде бы пострадал, претерпел, не смог войти в колею, остался на мели.
- Любопытно, однако неопределенно. Оставим пока. Следующий - Олег.
- Его ты знаешь не меньше моего.
- Почему он живет у Калугина?
- Тот принимал всех, кто ни появится в Дагезане.
- Итак, личность случайная, а ограбление исключено. Но есть в нем что-то замкнутое, скрытное. И решительное одновременно.
- Психология?
- Увы. Одна психология. Кто на очереди?
- Матвей. Человек наверняка решительный. С Калугиным отношения неровные. Тот возмущался браконьерством, но охотно покупал у Филипенко мясо и шкуры. Ему привозил патроны.
- Заметим. Галя? Согласен, что она меньше всех похожа на убийцу, но не все убийства совершаются в одиночку.
- Чушь! Вычеркни учительницу!
- Номер пять?
- Вот это номер, прости, каламбур. Сын. Сам видел, каков. Но в отцеубийство верить не хочется.
- Мне тоже. Однако где он был весь вечер?
- Когда мы пришли, Валерий откупоривал бутылки.
- Ножом?
- Тем самым?
- Похожим. Придется проверить. - Мазин посмотрел на часы. - Время бежит. Положеньице... Природа заключила двух сыщиков в старый добрый мир Шерлока Холмса. Даже отпечатки пальцев для нас практически не существуют. Одни умозаключения. А мы избалованы техникой, умными экспертами, энергичными оперативниками...
Закончить ему не пришлось. Без стука вошел Филипенко.
- Вижу - огонь. Решил зайти сказать. - Он показал пальцем в потолок. - Марина Викторовна там? С Михайлычем? Как ему?
- Не хуже, чем было. Ты что сказать собрался?
- Если не хуже, тогда хорошо. Помощи-то ждать долго. Связи не будет, столбы посносило. И мост тоже.
Сообщил он это обычно. Видно было, что здесь, в горах, событие такое не относилось к числу экстраординарных.
- Откуда вы знаете про мост? - спросил Мазин.
- Да сбегал. Я как стал звонить, молчит, зараза. Факт, столбы понесло. Значит, и мосту не устоять. Я ремонтникам двадцать раз говорил: на соплях держится. Все ж, думаю, нужно сбегать. Пошел - точно.
- Трудно было идти?
- Мне-то? Какой тут ход! По дороге километров десять.
- Выпей, Матвей, согрейся, - предложил Сосновский.
Егерь посмотрел на бутылку, причмокнул губами.
- Охота, конечно, но жинке зарок дал. На месяц.
- Хорошее дело - крепкая воля, - сказал Мазин. - Сейчас мы еще раз проверим вашу выдержку. Давайте поднимемся к Калугину.
- Не потревожим? - заколебался Филипенко.
- Не беспокойтесь.
В мастерской Мазин поднял свечу к лицу Матвея Егерь прищурился и наклонился над тахтой.
- Шестнадцатый калибр, не иначе, - пояснил он профессионально. - Да и ножик еще. Ножик зря. По мертвому резали, крови-то нет. Эх, жисть человеческая, сегодня жив, завтра нету! Кто убил, нужно понимать, не знаете, раз меня испытываете...
Возразить было нечего.
- Сам-то что скажешь?
- Ничего не скажу. Неожиданное дело. Милиция нужна.
- Связи нет.
- Ну сбегаю. Местечко знаю. Там пихта над скалой сломанная. Если петлю закинуть капроновую, можно на тот бок перескочить. Только по светлу.
- Хорошо, Матвей. Отдыхай пока.
Филипенко повернулся было, но остановился и еще раз оглядел мертвого Калугина.
- Ножик интересный. Валерий таким бутылку открывал. Но не один же он такой на свете.
- Не один, - согласился Мазин. - Нож вынуть придется, Борис.
Сосновский достал носовой платок и извлек нож из раны.
- Нож побывал у Валерия. Что предпримем?
- Самое простое - спросим у самого Валерия. Как тебе показался Филипенко?
- Хаотичный человек. На каком он счету в заповед нике?
- Выгнать хотят за браконьерство. Ну, идем к Валерию?
- Сначала к хозяйке.
Марина Калугина не спала. Она сидела на кровати в спальне и вязала, механически перебирая спицами.
- Заснуть невозможно. Пытаюсь забыться, занять хоть руки. Чувствую себя ужасно. - Она мельком взглянула в зеркало. - Борис Михайлович, скажите скорее, пригодилось то, что вы сделали?
- Отчасти. Вашего мужа пытались убить еще раз. Вот этим ножом.
Марина бросила спицы на туалетный столик.
- Вы видели... кто?
- Нет, не видели. Но остался нож. Он не знаком вам?
Она смотрела на нож долго, будто не понимая, чего же от нее хотят, но, когда сообразила, ответила быстро, торопливо:
- Никогда не видела. - И повторила: - Никогда.
- Вечером за столом Валерий открывал бутылки...
- Бутылки? Ножом?
Мазин, отвернувшись, рассматривал безделушки на тумбочке. Их было много - матрешки, индийские будды, спутник с усиками-антеннами, язвительный Мефистофель, - двоились, троились, отражаясь в трельяже. Хотелось сдвинуть створки зеркала, убрать лишние предметы.
- Вы его подозреваете, я понимаю, - слышал он голос Марины и не мог составить определенного мнения об этой не столько убитой горем, сколько испуганной, ошеломленной сероглазой женщине с короткими, чуть подкрашенными, бронзовеющими в свете лампы волосами. - Это не его нож. У Валерия никогда не было такого ножа, ведь в доме, в семье, все на виду. Я не обманываю вас. Я думала всю ночь, но никого... ни на кого не могу подумать.
- Мы, к сожалению, тоже.
- Особенно на Валерия... Михаил Михайлович о нем очень заботился... любил. Не имеет никакого значения, что он не родной.
Мазин оставил безделушки.
- Валерий не родной Михаилу Михайловичу?
- Нет, он сын его первой жены.
- Он знает это?
- Конечно.
- Никогда бы не подумал! - признался Сосновский. - Михаил Михайлович меньше всего напоминал отчима.
- Но случались и ссоры? - спросил Мазин.
- По пустякам. Трудно даже вспомнить. Отец говорит: сегодня чудесный день. А Валерий: нельзя так примитивно воспринимать природу. И раздражаются, злятся.
- Несхожесть мироощущения? И за этим не было ничего более определенного?
- Что вы хотите сказать? - насторожилась Марина.
- Я спросил. Иногда бывает, что за пустяками скрываются другие раздражители, не заметные окружающим.
- Я ничего не замечала.
- Понимаю. Борис Михайлович, Марине Викторовне трудно сейчас отвечать на вопросы... Постарайтесь заснуть. А мы посидим внизу, если не возражаете, подумаем.
Короткая летняя ночь шла на убыль. Мазин присел на скамеечку перед камином и принялся разбивать кочергой несгоревшие поленья. Дрова дымились, выбрасывая из-под пепла темно-красные искры. Потянуло теплом.
- Валерий скорее всего ни при чем, хотя и ложится в схему. Если всплывет, что его отношения с мачехой сомнительны, получится типичная буржуазная судебная хроника. У них там проще. А тут копайся, пока не обнаружишь, что убийца - старик Демьяныч, который застрелил Калугина потому, что тот неодобрительно отозвался о качестве его меда.
- Такой вариант нам не грозит.
- Не гаси во мне чувство юмора, Борис. После трудового года не так-то просто отыскать оптимальное решение в этой дикой ситуации.
Игорь Николаевич снова занялся поленьями.
- Не спится, молодые люди?
Мазин обернулся. Его давно не называли молодым человеком. Из своей комнаты вышел Кушнарев.
- Не спится, - согласился Сосновский сухо, показывая, что к болтовне он не расположен.
- Разрешите пободрствовать вместе? - не уловил интонации архитектор. - Вы, доктор, давно навещали Михал Михалыча?
- Калугину доктор не требуется, - ответил Мазин.
Кушнарев нахмурил кустистые, сходящиеся на переносице брови.
- Как прикажете понимать?
- Убит Михаил Михайлович.
- Вот как... - произнес архитектор почти без изумления.
- Убит, и преступник неизвестен, - подтвердил Борис Михайлович.
- Вас это больше всего волнует?
Игорь Николаевич удивился.
- Разве вопрос, кто убил Калугина, незначительный?
- Важнее знать - почему? А вы спешите на расправу.
- Возмездие не расправа.
- Возмездие? Немного изменили слово "месть", и вам уже слышится благородный оттенок?
- Как всегда, оригинальны, Алексей Фомич? - спросил Сосновский.
- Нисколько. Я имею право так мыслить. Мне причиняли зло.
- И вы простили?
- Не в этом суть. Мне нанесли зло непоправимое. Понесут ли кару виновные или нет, моя судьба не поправится. Что же даст мне мстительное злорадство? Только черствит душу. Я не верю в графа Монте-Кристо. Любая месть, даже во имя справедливости, порождает новое зло. Где же конец?
- Месть и правосудие - вещи разные. Убийца нарушил закон.
- УК РСФСР? - перебил Кушнарев с иронией.
- Именно, - ответил Мазин серьезно. - Что толкнуло его на преступление - неизвестно. И его следует задержать, чтобы узнать истину.
- Истину? Вы самоуверенны. Ну что ж... Только без меня.
- Мы полагали, что Калугин был вашим другом.
Кушнарев ответил без желчи и сарказма:
- Он опекал меня, как приблудившегося старого, беззубого пса.
Мазин отложил кочергу.
- Вы страдаете комплексом самоуничижения.
- Наверно. Хотя это и нехорошо. Здесь скрывается тайная гордость. Я несправедлив. Михаил заботился не из жалости, он считал это долгом.
- Что это значит?
Старик подумал, стоит ли пояснять.
- Долг не имеет отношения к смерти Михаила. Просто, когда он был неизвестен и мог навсегда остаться неизвестным, в то давно прошедшее время, мне понравились его рисунки, и я сказал об этом.
- Авторитетным лицам?
Кушнарев усмехнулся.
- Нет, самому Мише.
- Не много, - заметил Борис.
- Ошибаетесь...
- Не будем спорить. Вы поддержали его морально, и Калугин на долгие годы сохранил чувство благодарности?
- Именно. Хотя, возможно, не только благодарности.
- Выходит, человек любил вас, поддерживал, - настаивал Сосновский, и вот он зверски убит. Сначала выстрелом в сердце, потом еще раз, ножом, потому что убийца счел свое дело не доведенным до конца. Неужели ж этого недостаточно, чтобы вызвать справедливый гнев?
Архитектор нервно заморгал.
- Как понять ваши слова? Вы обманули нас вечером? Когда сказали, что Миша жив?
- Я хотел посмотреть, как поведет себя преступник.
Старик выпрямился.
- Мне отвратительны такие люди, как вы!
Сосновский не нашелся, что ответить.
- За что такая немилость? - спросил Мазин серьезно.
- Нельзя ставить опыты на людях, живых или мертвых. Вы, как я понял, подозреваете кого-то из нас? Лично я всегда на месте.
И Кушнарев, круто повернувшись, выбежал из комнаты.
- Ненормальный старик, - буркнул Борис смущенно.
- Ты напрасно прервал Кушнарева, когда он сказал, что Калугин испытывал не только чувство благодарности. Ну ладно. Пошли к Валерию.
- Странно, что он сам не появляется. Слишком крепкий сон для такой ночи. Впрочем, кто-то идет. Люпус ин фабулис - легок на помине.
Сосновский ошибся. Протирая глаза, в гостиную вошел Олег. Он увидел людей за столом и надел очки. Заспанное лицо обрело свойственную ему деловитость.
- Доброе утро. Дежурили у больного? У врача отпуска не бывает? А я собираюсь на Красную речку, посмотреть самолет. Но дождь...
- Сходите в другой раз.
- Мне нужно.
- Нужно? - переспросил Мазин.
- Да. Я журналист - работаю в аэрофлотской многотиражке.
- О... Почти летчик, - заметил Сосновский.
Олег не среагировал на насмешку. Он был гораздо разговорчивее, чем вчера, и чувствовалась в его словах какая-то цель, задача.
- Иногда в форме принимают за летчика. Однажды сидел я в Батуми, в ресторане...
"Породистый парень, - думал Мазин, слушая Олега. - Ему должны идти форма: синий китель, фуражка... Но где я слышал его голос? Неужели? Сам подсказывает? Батуми, ресторан. Парень в ладном кителе и седой пожилой грузин". А он, Мазин, пьет цинандали и с удовольствием закусывает вкусной, острой зеленью. Зелень лежит на тарелке длинными пучками, и он берет ароматные стебли пальцами и откусывает маленькими кусочками, заедая кислое, холодное, веселящее вино. А рядом говорят громко, потому что выпили, слова доносятся резко, мешают спокойно сидеть и пить спокойно мешают. Громкие, отрывистые слова раздражают, не задерживаясь в мозгу. Не думал он тогда, что слова эти придется вспоминать.
"В прошлом году? Коньяк пили?"
"Армянский. Пьешь - и все становится ясно".
Но говорил он сумбурно. Говорил о самолете. Сбитом самолете!..
- Вы надеетесь, что это тот самый самолет?
- Какой самолет?.. - удивился Олег не очень убедительно.
Мазин не собирался выдавать себя за Вольфа Мессинга.
- О котором шла речь в ресторане. Я сидел за соседним столиком.
- Ну и совпадение! Вы все слышали?
- Бывает и похлестче, - ушел от вопроса Мазин, потому что запомнил из разговора немногое. - Кажется, вы затеяли поиск вроде Сани Григорьева из "Двух капитанов"?
Он повторял тогда: "Понимаете, я уверен, уверен!" А грузин поддерживал: "Правильно, дорогой, правильно". Больше Мазин ничего не помнил. Да и стоило ли вспоминать? Зачем ему этот самолет в горах?
- Пойду умоюсь, - сказал Олег, не распространяясь о Сане Григорьеве. Он повернулся и заметил нож, лежавший на краю стола. Рукоятка выглядывала из-под платка.
- Откуда здесь мой нож?
- Ваш?
- А то чей же? Мне подарил его парень из венгерской делегации.
- Этим ножом пытались убить Калугина.
- Почему ножом? Говорили же про ружье. Про несчастный случай.
- Из ружья Калугин был застрелен. А ножом его пытались убить вторично. Тот, кто думал, что Михаил Михайлович не умер. Вам придется объяснить, как попал нож в руки убийцы.
- Что за компот! Калугина убили? И меня запутываете? Я вам ничего не обязан объяснять. Вы здесь такой же посторонний, как и я.
- Не горячитесь, Олег! - прервал Мазин. - Я полагаю, в ваших собственных интересах объяснить, кто мог воспользоваться ножом?
Олег кусал губы.
- Вы не разыгрываете меня? Неужели убит? Нож я никому не давал.
- Ножом открывал бутылки Валерий, - напомнил Мазин.
- Это ерунда. Открыл и отдал.
- Хорошо помните?
- Разумеется. Я положил нож в карман.
- А дальше?
- Не помню. Увидел его у вас на столе.
- Постарайтесь вспомнить до приезда милиции.
- Компот, - повторил Олег.
Мазин встал со скамеечки и задул свечу. Комнату наполнил неохотный свет дождливого утра.
- Пойду погляжу погоду, - сказал он Борису.
Туман
Мазин отворил дверь и удивился неожиданной картине. Гор не было. То есть они никуда не делись, конечно, но тучи, плотно укутавшие ущелье, оставляли для просмотра не больше двух сотен метров, и в этом ограниченном непроницаемым туманом пространстве часть Дагезана, видимая с порога калугинского дома, казалась не заоблачным экзотическим поселком, а простенькой подмосковной деревушкой с соснами на косогоре, серыми избами и меланхоличным мычаньем проснувшегося теленка. Игорь Николаевич уловил в сыром воздухе сладковатый запах парного молока.
Телячий голос доносился справа, а впереди тропка вела к домику Демьяныча, старому, покосившемуся, купленному пасечником у давно покинувших поселок хозяев. Мазин пошел по тропинке, наступая на прошлогоднее сено, разбросанное в особенно вытоптанных местах. Мокрая трава чавкала под ногами. Клочья тумана плавали так низко, что хотелось раздвигать их руками, как занавески.
Демьяныч стоял у забора в соломенной не по погоде шляпе. Спросил заинтересованно, но без излишнего любопытства:
- Как ночь прошла, Игорь Николаевич?
- Скажу, все скажу, - пообещал Мазин, понимая, что старику не терпится узнать, что же произошло на даче. - Устал я...
- Зайдите, Игорь Николаевич. Живу я, правда, запущенно. Так сказать, жилище человека одинокого.
В тесноватой избе пасечника в самом деле не чувствовалось заботы об уюте. Даже большая печь не была побелена и выделялась густыми коричневыми пятнами глины, как загрунтованная малолитражка, покалеченная в дорожной катастрофе.
- Ежели пожелаете, угощу чайком с такой травкой отменной, что усталость как рукой снимет.
- Не откажусь. - Мазин присел к столу, покрытому голубенькой, в цветочках клеенкой.
- Сию секунду.
Демьяныч отворил дверцу настенного шкафчика, на которой была приклеена вырезанная из журнала фотография улыбающегося космонавта Поповича, достал две пачки с чаем, ловко смешал в заварном чайнике и поставил его на раскаленную плиту.
- Настояться требуется, - пояснил он. - Раздевайтесь пока. У меня не замерзнете. Сам стынуть не люблю.
Теплая крестьянская изба и основательный старик, такой далекий от невероятной реальности щегольской дачи с гаражом и мансардой, где лежал труп человека, прожившего жизнь в столичной суете, действовали успокаивающе. Не хотелось уходить, разыскивать подозрительного невропата Валерия, выуживать по крохам детали истины, восстанавливая мрачные обстоятельства человеческой смерти. Хотелось спокойно прихлебывать вкусный чай и толковать о повадках пчел.
Однако Демьяныча интересовало другое.
- Борис Михалыч - человек проницательный и ловушку расставил умело.
- Нас перехитрили. Кто-то пробрался в мастерскую, когда мы звонили с почты, ударил Калугина ножом и скрылся.
- Скрылся? Удивительно, как и многое в жизни.
Простой этот и даже риторический вопрос поставил Мазина в тупик. При всем желании он не мог ответить на него утвердительно, потому что здравый смысл, логика доказывали, что скрыться невозможно и преступник по-прежнему здесь, рядом. Между тем никто из тех, кого видел до сих пор Мазин, не казался ему убийцей.
- Вы, Демьяныч, философ, оказывается.
- Стараюсь смысл понять...
- Жизни? Трудное дело. Или постигли?
- Много беспощадного вижу.
- Опечалены?
- Не скажу. В этом мудрость.
- В жестокости?
- Нет, в беспощадности. Это разное. Волка убить мудро. А зачем? Чтобы овцу не тронул. Так природа распорядилась. Овцу нам. А мы многое сделать можем. Даже на Луну слетать. Поэтому овцу нам, а не глупому волку.
- Волк не заслужил, выходит?
Ставший было серьезным и даже утративший от этого что-то свое, добродушное, пасечник снова заулыбался.
- Не заслужил, Игорь Николаевич, не заслужил. Сер больно.
Он налил ароматный чай в граненый стакан и поставил на стол блюдечко с медом.
- Вам, наверное, немало пришлось повидать в жизни?
- Что положено, повидал.
- Вы верующий, Демьяныч?
- В бога не верю. Верю в диалектический закон, он нашу участь определяет.
- И участь Калугина?
- И его тоже, - ответил пасечник твердо. - Значит, суждено ему было.
- Закон законом, а на курок-то пальцем нажали.
- Ну, если по-житейски, то человек убил, конечно. Как полагаете, найдет его Борис Михайлович?
- Ему есть над чем подумать. Убийца оставил нож.
- Нож бросил? Спугнули, значит? Улику потерял.
- Или решил бросить тень. Хозяин-то ножа известен.
- Кто ж именно?
- Олег.
- Олег? - Лицо пасечника вытянулось. - Уж больно не похож.
- Не похож. Скорее, ножом кто-то воспользовался. Брал его Валерий, но вернул. Мог и другой взять.
- Скажите какая история! - Демьяныч покачал головой. - Любопытно, почему смерти его домогались? Не месть ли?
- Мне трудно судить.
- Мудреное дело, мудреное. В Москве небось некролог дадут...
Пасечник поднял свое блюдце и пил, держа его в растопыренных пальцах. Вдруг он наклонился через стол.
- А что вы насчет ревности думаете?
- Вам что-нибудь известно, Демьяныч?
- Неопределенно, Игорь Николаевич. Борис Михалычу я бы говорить не стал, потому законник он, в строгих фактах нуждается. Ну, а вы человек вольный, доктор, если не запамятовал... - поглядел пасечник будто с сомнением, и Мазину, в который уже раз испытывая неприятнейшее чувство, пришлось подтвердить, что он доктор.
- Вот, вот... Живые люди мы с вами, сидим, размышляем между собой, и разговор у нас частный, для души, а не для закона. Люблю я, грешный человек, полюбопытствовать, как другие люди на земле существуют. Не все живут одинаково, Игорь Николаевич. Даже у нас, не говоря уж про буржуазный мир. Судъба-то, фортуна свое дело знает, не всем сестрицам одинаковые серьги достаются. Кому и ожерелье перепадет, а другому колечка обручального, глядишь, не хватило. Вот Михаил Михалыч, покойник... Широко судьба вела его, веточки над головой раздвигала, чтоб не поцарапался. Но достоин, ничего не скажешь. Народный талант.
"Однако старик болтун", - заметил Мазин, хорошо знакомый с категорией неглупых и повидавших на своем веку простых людей, но склонных к старости преувеличивать свой жизненный опыт.
- К чему ж вы пришли, наблюдая Калугина?
- Да так... Сплетня сплошная. Скажите, Игорь Николаевич, положа руку на сердце, была ли у него необходимость с молодой супругой свою жизнь связывать? - доверительно спросил Демьяныч.
- Он и сам не старик.
- Все ж Марина Викторовна на пару десяточков лет помоложе. А что двадцать лет в наше время значит? Другой человек - вот что. Он на фронте сражался, а она про Отечественную войну в школе услыхала. Он черный кусок ценил, а она черный хлеб ест, чтобы фигуру не попортить.
- В жизни такие грани часто стираются.
- Может, и стираются, а молодое к молодому тянет.
- Скажите проще, Демьяныч.
- Не решился б никогда, если б не случай ужасный. Но ежели пообещаете, что Бориса Михалыча вы этой сплетней не смутите...
- Смущать не буду, - пообещал Мазин.
- Если так... Еду я, значит, раз на пасеку. На переезде с моста спустился ишака напоить. Умнейшее животное, между прочим. И душевное. Зря оклеветанное. Однако отклонился, потому что животных люблю. Смотрю, значит, Марина Викторовна с чумным этим парнем, Валерием. Верхом оба, и меня им не видно. Ну, он на мосту близко к ней ехал, нагнулся и поцеловал... Мне неловко стало. Отвернулся, помню. Вот и все... Ой, минутку! Дровец в печь подброшу.
Пасечник вскочил и наклонился над плитой.
- Чего не бывает, - произнес Игорь Николаевич неопределенно и, помешав ложечкой в пустом стакане, поднялся.
- Благодарю за угощение.
- Но уговор наш...
- Уговор дороже денег.
И снова он прошел по мокрой дорожке и по ломкому прошлогоднему сену мимо блестевших дождевыми каплями сосен.
- Куда ты пропал? - выскочил из тумана Сосновский.
- Чай пил.
- Чай! Валерий исчез! В его спальне даже постель не разобрана. Он не ночевал дома.
- Превосходно. Кажется, Валерий Калугин единственный, кого можно не подозревать.
- Нашел алиби?
- Напротив. Все говорит не в его пользу.
Они стояли под развесистой елкой. Сосновский в раздражении взмахнул рукой и зацепил ветку. Вода полилась на головы.
- Сил у меня нет общаться с гением! Я обыкновенный кандидат наук и считаю, что в нашей ситуации твои псевдооригинальные, высокомерные и бесплодные парадоксы совершенно неуместны!
Мазин развел руками.
- Я пытаюсь найти путь - и только.
- И отвергаешь очевидное? Валерий, именно Валерий мог войти в мастерскую, не вызвав подозрений, и выстрелить, дождавшись удара грома. Конечно, патология убийства пугает, вызывает сомнение, но сын-то он не родной, как оказалось!
- Погоди. Убил, но не убедился в смерти?
- Что здесь удивительного? Ты же поклонник Достоевского. Помнишь Раскольникова? Преступник в момент преступления подвергается упадку воли и рассудка. Именно в тот момент, когда наиболее необходимы рассудок и осторожность... Я почти цитирую. Ведь Валерий психологически такой же тип. Чего стоил ему этот выстрел! Представляешь? Но он выстрелил, и тут же пришел упадок воли и рассудка. Ему стало невмоготу слушать пульс или сердцебиение. Он спешил уйти, сбежать. И вдруг он узнает, что отчим жив. Его охватывает шок. Он в панике. Страх гонит его наверх. Как часто бывает, преступнику везет. В руках у него чужой нож...
- Погоди. Олег помнит, что Валерий нож вернул. И его не было в гостиной, когда ты сказал, что Калугин жив.
- Олег мог и спутать. А мои слова были прекрасно слышны и в его комнате. Наконец, ему могла сказать Марина.
- Между прочим, Валерий и в самом деле был к ней неравнодушен.
- Отлично.
Мазин поскучнел. Такое он наблюдал не раз: простительную, в сущности, радость при виде легкого хода. Он и сам грешил ею в свое время. В умозаключении Бориса были логика и система, но согласиться с ними Игорь Николаевич не мог. Почему? Слишком просто? Что из того? Многие убийцы вряд ли строго нормальны, они поступают противоестественно, идут на неоправданный риск, не считаются с реальностью. Отсюда неизбежные просчеты, ошибки. Зачем же усложнять?
- Борис! Твоя версия не хуже других. А других у нас вообще нет. Но я в нее пока не поверил. Возможно, от неосознанного высокомерия, в котором ты меня упрекнул, а скорее от усталости. Поэтому предлагаю разделиться. Ты идешь своим курсом, а я еще подумаю. Если придумаю, узнаешь немедленно.
- Зря выкаблучиваешься, Игорь. Но дело хозяйское. Вольному - воля.
Мазин почувствовал облегчение. "Если дело так просто, в нем разберутся и без меня, если же оно очень сложно, то и я не ясновидец". И утешенный этим софизмом, он оставил Бориса и спустился к речке, подмывавшей склоны быстрой, желтой дождевой водой. Вода захлестнула валуны, вчера еще видные посреди извилистого русла, и мчалась победоносно и весело, легко одолевая каменные преграды. Поток гипнотизировал, от него было трудно оторвать глаз.
- Правда, хорошо?
На скале, у самой воды, сидела Галина, натянув юбку на колени, защищаясь от холодных брызг.
- Правда. Мне не часто приходится видеть такое.
- А я здесь выросла. Меня многие дурой считают, что в глуши живу. Она наклонилась и вытащила из воды прибившуюся к камню сосновую ветку. Видите, сколько домов пустых? Летом еще люди приезжают, а зимой никого. А зимой, знаете, красота какая! Когда снег везде. Не налюбуешься. - Она вдруг засмеялась с горечью. - Только вот замуж выйти не за кого. Да и вообще ничего не происходит.
- Ничего не происходит? Вчера мне показалось, наоборот.
- Это вы про Михаила Михайловича? Как он там? Я никого не видела. Встала пораньше, домой собралась, да мост смыло. Сижу, жду у моря погоды.
- Калугина убили, Галя.
- Не может быть!
Мазин рассказал, что знал. Учительница слушала, широко раскрыв темные, узковато прорезанные глаза.
- Вы рано заснули?
- Нет. Олег зашел.
- Олег - парень интересный.
- Что из того?
- Как все учителя, вы женщина строгая.
- Учителя тоже разные. Да не о том речь шла... А вы странный. Спокойный очень. Доверие вызываете. Вас больные уважают, наверно?
- Больные? Я не врач, Галочка. Я работаю в уголовном розыске.
Мазин забрался на камень и присел рядом. Она посторонилась.
- Допросить решили?
- Что вы. Поухаживать. Правда, я лет на пятнадцать старше Олега, но иногда женщинам нравятся солидные мужчины.
- Скажите еще, что вы не женаты. - Галина рассмеялась, но тут же спохватилась: - У людей горе какое, а мы глупости болтаем. Насчет уголовного розыска у вас получилось неудачно.
- Жаль. Я хотел расспросить об Олеге.
- Он ужасно скучный. Не похож на журналиста. Все о тропе на Красную речку толковал. Показать просил.
- Вы согласились?
- По такой погоде? Там и в хороший день шею сломать можно. Прямо помешался на своем самолете.
- Он собирается написать о нем в газете.
- Пусть пишет на здоровье.
Чувствовалось, что самолюбие Галины уязвлено.
- Дорогу может показать Филипенко.
- Матвей отказался.
- Почему?
- Я знаю? Он всегда делает, что в голову придет. Живет сам себе хозяин. Начальство-то за перевалом. Зверя бьет, когда нужно и когда не нужно. Тут, конечно, без охоты не проживешь, да ведь разум требуется! И человеком быть нужно. В прошлом году пришел с гор, напился и куражится: "Я, Галина, трех туров подвалил". - "Где? - говорю. - Зачем?" Оказывается, вышел к ущелью, а туры по ту сторону, на склоне. Ну, он бах-бах... Стреляет-то без промаха. Всех трех и убил. "Скотина ты, - говорю, Матвей. Зачем животных истребил? Ты ж их охранять поставлен!" - "Верно, Галка, - отвечает. - Потому и напился. А удержаться не смог. Душа загорелась. Смотрю - стоят на скалах. Пока сообразил, а карабин сам палит..."
- Карабин?
- Думаете, Матвей в горы с ружьишком ходит? Ружье для инспекции. У него в лесу винтовка в тайнике и патронов куча. Здесь немцы к перевалу рвались, так на леднике до сих пор оружие найти можно. Чего хорошего, а стрелять у нас любят.
- И вы стреляете?
- Еще как! Однажды Матвея проучила. Расхвастался: "Вот я стрелок, а ты с десяти шагов в корову не попадешь!" Я ему и говорю: "Бросай фуражку!" Он подбросил, от нее один козырек остался. Посмотрели бы вы на его рожу!
Галина поднялась, придерживая вздувшуюся колоколом юбку.
- Нужно все ж повидать Олега. А то его одного понесет.
"Симпатичная девушка. Подозревать ее нелепо".
Мазин спустился со скалы и пошел вдоль речки, поглядывая на густо замешенную глиной неспокойную воду. "Интересно, что предпринял Борька? И сумел ли Матвей переправиться?" Как бы уточняя эту мысль, он посмотрел на гладкий, устойчивый с виду валун.
- Дяденька! На тот камень не вставайте. Подмыло его.
Игорь Николаевич увидел низкорослого паренька, одетого в длинную с отцовского плеча стеганку и фуражку с золочеными листиками - эмблемой, сползавшую на уши.
- Почему ты решил, что я полезу на камень?
- Да вы ж на него смотрите и ногой примерялись.
"Нужно быть очень наблюдательным, чтобы заметить непроизвольное движение!"
- Спасибо, друг. Как тебя звать-то?
- Коля.
- Николай Матвеевич?
Угадать было нетрудно. Щуплый паренек как две капли воды походил на Филипенко.
- Сколько ж тебе лет, Николай Матвеевич?
- Четырнадцать.
Мальчику трудно было дать больше двенадцати. И не только по фигуре. Глаза у Коли были детские, не похожие на глаза тех преждевременно созревших городских подростков, с которыми Мазину приходилось иметь дело по службе.
- А вас как зовут?
- Меня, Коля, зовут Игорь Николаевич. Ты здесь форель ловишь?
Паренек улыбнулся городской наивности.
- Форель под плотиной клюет... А это правда, Игорь Николаевич, что дядю Мишу убили?
- Правда.
- Вот жалко. Он здесь самый лучший был.
- Самый лучший? Почему? Он рисовал тебя?
- Не... Хотел нарисовать, но я неусидчивый. Не вышло. Зато мы с ним на охоту ходили. Дядя Миша, правда, ничего никогда не убьет. И стрелять не любил. Ходить любил, рассказывать. Про войну, как он воевал. Про Москву, про художников знаменитых. Сурикова он очень любил. Знаете "Переход Суворова через Альпы"?
- Знаю.
- Обещал меня в Москву, в Третьяковскую галерею повезти. Мы с ним часто ходили. Особенно на Красную речку.
"Там нашли самолет".
- Почему на Красную? Это красивое место?
- У нас везде красиво. Речка из озера водопадом пробивается. Напротив красных скал. Потому и речку Красная называют. А вообще-то она не красная, а обыкновенная. А на гору ни за что не взойти. Озеро знаете только как увидеть можно?
- Нет, - ответил Мазин, с удовольствием слушая симпатичного паренька.
- Нужно на Лысую подняться. Она выше озера. С нее в бинокль озеро здорово видно! Там, где лед протаял, синие-синие пятна. У дяди Миши бинокль был двенадцатикратный. Заберемся мы на Лысую, и он сидит, смотрит долго-долго.
- А самолет Михаил Михайлович не видел!
- Не... Никто не видел. Отец первый. Когда лавина пропасть засыпала.
"Зачем этот вопрос? Чем мой путь лучше Борисова? Он стремится к упрощению, я усложняю. Но где все-таки Валерий?"
- Ты, Коля, не встречал сегодня Валерия Калугина?
- Не.
- А с ним вы в горы ходили?
- С Валерием? - спросил мальчик, не скрывая пренебрежения. - Куда ему! Ленивый он. Шашлыки любит. Купит мяса и зажаривает на полянке, засмеялся Коля; и видно было, что покупка мяса с его, сына охотника, точки зрения - вещь нелепейшая.
Мазин улыбнулся.
- По горам, выходит, не ходок? Куда ж он сегодня девался?
- Да спит, наверное, в хижине.
- Где?
- В хижине. Тут рядом с колхозной пасекой домик ничейный. Его как дядя Миша отругает, он - туда, валяется на кровати.
- Проводишь меня к домику?
- Пойдемте, - охотно согласился мальчик и сразу зашагал вперед, ловко выбирая камни поровнее и посуше.
Они обогнули калугинский дом стороной и вошли в полутемный лес. Все вокруг насквозь промокло. Холодные и тяжелые капли непрерывно скатывались с поникших веток. Особенно неприятно стало идти, когда каменистую тропу сменила расквашенная глина.
- Далеко еще, Николай?
- Вот, Игорь Николаевич!
Посреди просторной поляны зеленело застарелой тиной озерцо. Посреди него плавала дверь с привинченной ржавой ручкой, никому в этих щедрых лесом местах не нужная, а за озерцом Мазин увидел похожий на другие домик под тесовой крышей. Над крышей поднималась струйка сизоватого неуверенного дыма.
Мазин пошел впереди мальчика. Ему хотелось заглянуть сначала в окно, но ближнее окно оказалось закрытым, и он остановился перед неплотно притворенной дверью, поймав себя на том, что ждет чего-то неожиданного. Дверь отворялась наружу. Игорь Николаевич потянул ее и остановился на пороге. На раскладушке, покрытой расстегнутым спальным мешком, лежал Валерий, уткнувшись лицом в подушку. Мазин схватил его за плечо.
Валерий повернулся и сел на койке, уставившись на непрошеных гостей недовольным взглядом.
- Что вам нужно?
- Простите. Мне показалось, что вам нехорошо. Ваша поза...
- Моя поза никого не касается. Зачем вы пришли?
- Возможно, вы не знаете...
- Все знаю.
Валерий говорил зло, грубо.
- Почему же вы здесь?
- А ваше какое дело?
Мазин подавил нарастающую неприязнь к художнику.
- Если у вас все в порядке, не буду мешать...
- Убирайтесь!
- Вы негостеприимны, - сдержался Мазин.
- Не хочу разделить участь отца. - Он вдруг вскочил и схватил ружье, стоявшее у стенки. - Убирайтесь отсюда, слышите! А то я всажу вам дроби в брюхо.
Игорь Николаевич шагнул вперед и сделал быстрое движение. Валерий отлетел на раскладушку, а ружье стукнулось об пол. Мазин поднял его и вышвырнул патрон. Валерий ошеломленно наблюдал за ним с койки.
- Извините, - сказал он наконец и спаясничал совсем по-вчерашнему: Так уж получилось, мы не виноваты.
- Кто вам сказал о смерти отца?
- Ну, Марина сказала.
- Когда?
- Сразу же после того, как ваш друг затеял свой идиотский эксперимент. Спустилась вниз и сказала. Нужно ж ей было с кем-то поделиться. Она-то не прокурор, у нее нервы есть.
- У Бориса Михайловича тоже. И он не прокурор, как вам известно. Он делает все, чтобы разоблачить убийцу вашего отца. Разве вы не знаете, чем кончился "идиотский эксперимент"?
- По вашей физиономии вижу, что никого вы не поймали.
- Вы отличный физиономист. Однако Калугина пытались убить еще раз тем самым ножом, которым вы открывали бутылки.
- Нож я брал у Олега. Да что вы плетете! Это же провокация!
- Вы возвратили нож?
- Черт его знает! Наверно. Зачем он мне нужен? Оставьте меня в покое. И не воображайте себя Эркюлем Пуаро. Тут и милиция зубы сломает, будьте уверены. Не по зубам орешек. Не сумочку вытащили.
- Вы говорите так, будто имеете определенные предположения.
- Никаких предположений! - выкрикнул художник и снова сменил тон. Вам-то зачем это, доктор? Это нас касается, меня. Не ввязывайтесь вы не в свое дело. Отдыхайте лучше. Не нравится в поселке, располагайтесь здесь. Когда солнце появится, вы оцените. Вид божественный! - закончил он вполне доброжелательно.
- Спасибо, - ответил Мазин, присматриваясь к Валерию.
- Отдыхайте! А я пойду. Хорошо, что вы меня разбудили.
"Чумной парень", - вспомнил Игорь Николаевич слова пасечника. "Он нервничает и переживает. Это понятно. Но что у него на уме? Что значит, "это нас касается, меня"? Или ничего не значит?"
Мазин посмотрел в окно и снова увидел зеленую лужу с плавающей дверью и густой туман, скрывший горные склоны.
- Вы его обязательно найдете, Игорь Николаевич, - сказал Коля.
- Кого?
- Кто убил. Я догадался.
- О чем же ты догадался?
- Да как вы у Валерия ружье вышибли, я и догадался, что это вы.
- Кто ж я, по-твоему?
- Мы с дядей Борей на лису ходили, - заговорил Коля быстро, спеша объяснить, о чем он догадался, - и дядя Боря меня похвалил. Говорит: "Ты следопыт настоящий, тебе бы в уголовном розыске работать". А я спросил: "А вы сами много преступников поймали?" А он говорит: "Я - мало, но у меня друг есть, он особенно опасных ловит". Я тогда еще подумал: вот бы на вас посмотреть! А как вы приехали, я все думал: вы это или не вы? Ну, а как вы ружье выбили, понял - точно.
- Разоблачил ты меня, однако.
- Игорь Николаевич, а вы специально приехали? Вы знали, что убийство готовится?
- Нет, сынок. Я отдыхать приехал.
- А можно я вам помогать буду? Я никому не скажу, кто вы, слово даю!
Мазин не успел ответить, когда, почти слившись, раздались три звука. Потом уже Мазин восстановил их последовательность. Вначале же он услыхал только звон разбитого стекла в окне. Но на секунду ему предшествовал выстрел, и тут же что-то глухо шлепнулось о стол.

Читать книгу дальше: Шестаков Павел Александрович - Три дня в Дагезане