Падмасамбхава - Направив посох на старика - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Коул Аллан

Омаранская сага - 1. Место средь павших


 

Здесь выложена электронная книга Омаранская сага - 1. Место средь павших автора, которого зовут Коул Аллан. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Коул Аллан - Омаранская сага - 1. Место средь павших.

Размер файла: 336.19 KB

Скачать бесплатно книгу: Коул Аллан - Омаранская сага - 1. Место средь павших



Омаранская сага – 1


«Место средь павших»: Азбука-классика; СПб.; 2003
ISBN 5-352-00397-3
Аннотация
Омара – последнее убежище расы людей, где Саймон Варгалоу и его кровожадные Избавители карают смертью всякого, кто посмеет заниматься магией в обход существующих законов. В эту землю тьмы и страха приходит гигант по имени Корбилиан – маг в изгнании, который странствует по рушащимся мирам в поисках встречи с той силой, что уничтожила его собственный. Вооруженный внушающей трепет коллективной мощью многих чародеев, он собирает небольшой отряд из владеющих силой людей, которые, несмотря ни на что, продолжают тайно существовать в Омаре, и отправляется вместе с ними в край зла и ужаса, на поиски затерянного города Ксаниддум, где их ждет решающая битва со всесильным злом.
«Место средь павших» – мрачная и впечатляющая книга о смелости… о разрушении и спасении миров.
Адриан Коул
Место средь павших
Кровь из земли пришла,
В землю ей и уйти.
Охранное Слово
Часть первая
ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ
ГЛАВА 1
Рожденный морем
Каждую ночь на протяжении последнего месяца лицо этого человека преследовало Сайсифер. Сперва оно лишь ненадолго возникало на грани сна и бодрствования, но мало-помалу черты его становились все более и более отчетливыми, точно оно медленно приближалось к девушке сквозь толщу воды. Странное это было лицо, противоречивое: явно принадлежавшее человеку сравнительно молодому, оно тем не менее не выглядело молодым. Какое-то тайное горе состарило его; взгляд навсегда сохранил память о перенесенных страданиях, но в то же время в нем читались такая решимость и такое несгибаемое упорство, что казалось, будто его обладателю ничего не стоит перешагнуть из сна в реальность.
Сайсифер вырвалась из кошмара, точно из болота, и села в постели, хватая ртом воздух. Ее невидящие спросонья глаза встретили взгляд – нет, не тот, завораживающий и напряженный, который ни на мгновение не отпускал ее во сне, а взгляд Брэннога, ее отца. Он протянул руку и осторожно промокнул губкой испарину со лба дочери. Девушка словно и не ощутила прикосновения: сон все еще продолжал владеть ее разумом. Отец хотел было что-то сказать, но осекся, поняв, что слова его все равно не достигнут ее сознания. «Пусть еще поспит, если сможет», – подумал он. Через мгновение глаза Сайсифер закрылись, и она вновь бессильно опустилась на скомканные простыни. Лицо не появлялось. Казалось, на нее снизошел покой. Брэнног задул свечу и сделал другой девушке, что стояла у порога с побледневшим от страха лицом, знак приблизиться. Та неслышно шагнула вперед и взяла протянутую ей чашу, не отрывая глаз от неподвижной фигуры на постели, словно ожидая, что в любое мгновение может произойти внезапное и бурное пробуждение. Сколько раз за последние несколько ночей она, Эорна, видела, как Сайсифер просыпалась, корчась в приступах лихорадки (если, конечно, то была лихорадка). Девушку удивляло, что днем Сайсифер вела себя как все люди, хотя в ее ночных припадках явно сквозило безумие. Однако Эорна не спешила делиться своими предположениями с Брэнногом: его горячая любовь к дочери была хорошо известна в деревне.
– Все хуже и хуже, – произнес он негромко, подавляя гнев.
Пока он говорил, Эорна не отводила взгляда от его могучей спины. Даже сидя, он выглядел удивительно высоким; ладони его красивых мускулистых рук загрубели за долгие годы работы с сетями и веревками. На обветренном, точно вырубленном из камня лице выделялись зоркие, как у сокола, глаза, постоянно сохранявшие настороженное, внимательное выражение. Эорна, как и многие другие в деревне, привыкла считать его человеком незаурядным – всегда спокойный и мягкий, он, однако, одним своим присутствием заставлял окружающих считаться с собой. В то же время по-настоящему добрым он бывал лишь с дочерью.
– Что с ней будет? – шепотом спросила Эорна, подходя ближе. Ей хотелось положить руку ему на плечо, однако вместо этого она продолжала сжимать чашу, словно ища в ней утешения.
– Сны, которые приходили к ней в детстве, были не такими.
Он знал это лучше, чем кто-либо, так как ребенком Сайсифер, сидя на его коленях, частенько рассказывала всякие небылицы о волшебных королевствах, якобы виденных ею во сне. Но в те дни ее лепет мало его заботил.
За крохотным окошком чердачной комнатки буйный ночной ветер устремлялся с гор в бухту. В последние три дня и три ночи его порывы сделались слишком сильны даже для этого сурового, привыкшего к жестоким зимним штормам побережья. И чем сильнее бесновался ветер, тем хуже становилось Сайсифер: казалось, разгул стихии был лишь отражением той бури, что разразилась в душе девушки. Брэнног гнал от себя эту мысль. Чепуха. Совпадение. Но беспокойные призраки прошлого вновь ожили в его душе, пока он наблюдал, как дочь мечется в плену кошмаров. Какая-то цель чудилась ему в бешенстве сотрясавших его дом и всю деревню стихий, хотя он прекрасно знал, что это просто шторм и ничего больше. Как и само море, шторм не мог обладать желаниями или тем более осознавать их. В мире, где жил Брэнног, таким вещам не было места. Никакой силы, никакой магии, никаких богов. И все же он вздрагивал, прислушиваясь к реву ветра, эху того хаоса, что воцарился в душе его дочери.
«Что это – дар твоей матери, проклятие, вместе с кровью бежавшее по ее жилам?» – размышлял он, вспоминая свою покойную жену. Они повстречались далеко на севере, в крохотной прибрежной деревушке, упрямо цеплявшейся за свою независимость. Жители Замерзшей Тропы отличались удивительным умением отгораживаться от мира. Самого Брэннога загнал в их негостеприимную гавань шторм, и местные рыбаки вынуждены были скрепя сердце его принять.
Он был тогда молод, горяч и потребовал у отца, чтобы тот дал ему возможность постранствовать, поплавать по морям, прежде чем отдаться той жизни, которая предназначалась ему судьбой. Неопытность и дурная погода не оставили ему ничего другого, кроме как завернуть в гавань Замерзшей Тропы, где он и повстречал мать Сайсифер. Влюбился он сразу. Ее родичи не проявляли по отношению к нему никакой враждебности, но и погостить подольше тоже не приглашали. Зато сама девушка хотела, чтобы он остался. Позже она объявила своим, что никогда не выйдет замуж ни за кого, кроме Брэннога. «Я никогда не смогу покинуть Замерзшую Тропу, – сказала она ему. – Если хочешь меня в жены, оставайся». Конечно, он пытался спорить, но любовь его была так сильна, что возобладала даже над чувством долга перед родной деревней. Он женился и остался, скрывая, чего это ему стоило, но его жена прекрасно все понимала и еще больше любила за принесенную жертву.
Цепь, приковавшая его к Замерзшей Тропе, стала еще крепче с рождением Сайсифер, и в течение нескольких лет он чувствовал себя в компании молчаливых жителей деревушки вполне уютно. Он рыбачил вместе с ними, никогда не отходя далеко от берега. Новые товарищи восхищались его силой и ловкостью прирожденного рыбака, а он радовался и смеялся вместе с ними. И все же их скрытность не давала ему покоя, он подозревал, что в его отсутствие они ведут себя совсем по-другому. Его жена тоже участвовала в тайной жизни Замерзшей Тропы, но никогда не делилась с ним своими секретами. Он так и не смог прикоснуться к этой стороне деревенского бытия, хотя сам с тайным страхом постоянно ощущал ее присутствие.
Наконец жена рассказала ему, что с рождения обладает даром редким, но не уникальным. То был дар предвидения, и всю жизнь она, как могла, старалась подавить его. «Я говорю это тебе только потому, что люблю тебя», – сказала она. Сила. Это было невозможно, его разум отказывался принять услышанное. И все же ничто не могло заставить его разлюбить ее. Замерзшая Тропа, продолжала она, имеет право на ее дар. Он не верил до тех пор, пока однажды она не предсказала гибель ребенка во время схода небольшой лавины в горах. Ребенку велели впредь не ходить туда, где он обычно играл, и немного погодя на то место действительно обрушилась лавина. Брэнногу дар его жены казался проклятием. Видеть завтрашний день неестественно, неправильно. Не будет от этого добра. Его мрачные предчувствия оправдались в тот день, когда жена сказала ему, что видела собственную смерть. Сначала он не принял ее слезы и настойчивые заверения всерьез. Однако в обращении рыбаков он почувствовал мрачную сдержанность, как будто они уже надели траур. Они знали.
Когда на его жену напала неведомая хворь, Брэнног словно окаменел. Через два дня он стал вдовцом. Старейшины деревни накрыли тело его жены покрывалом и унесли. Больше Брэнног ее не видел. Ее похоронили по тайному обряду, а не в море, как было принято на его родине. Опустошенный, он заперся в своем доме и предался отчаянию. Деревенские не сказали ему ни слова, хотя и сочувствовали его горю. Сайсифер было тогда три года. Последние слова жены Брэннога были о ней: девочка тоже обладала даром, который издавна передавался в их семье из поколения в поколение неведомо с какой целью. «У тебя есть выбор, – сказала Брэнногу жена. – Оставайся в Замерзшей Тропе и помоги дочери исполнить ее предназначение или возвращайся с ней в дом своего отца. Может быть, дар покинет ее, если она уедет из этих мест». Брэнног знал, чего стоили жене эти слова, и принял их как последнее свидетельство ее неизменной любви. Несколько дней спустя он посадил крошку Сайсифер в лодку, сказал соседям несколько слов на прощание, поставил парус и отправился домой. Никто не уговаривал его остаться, но лица жителей деревни были так грустны, что он понял: их печалит расставание не только с девочкой, но и с ним самим. На родине его встретили хорошо, и даже если родные отца и испытывали какие-то подозрения насчет его прежней жизни и его маленькой дочки (ребенок из Замерзшей Тропы, ни больше ни меньше!), они умело их скрывали. Вскоре он вновь почувствовал себя дома, как будто его отъезд длился не больше нескольких дней, а деревенская молодежь уже спрашивала его совета, когда нужно было принять серьезное решение.
Ни одним словом не обмолвился он о странном даре своей дочери – ни ей самой, ни кому-либо другому. Пятнадцать лет назад он надеялся, что способность предвидеть будущее иссякнет в девочке сама собой. Однако и теперь, стоило ему только вспомнить об этом, он с ума сходил от беспокойства. А за последний месяц причин для волнения стало, как никогда, много.
– Что она видит во сне? – раздался подле него голос Эорны. Она наклонилась, намеренно задев его выставленной напоказ пышной грудью. Ей хотелось ему помочь, сделать что-нибудь приятное, но он редко улыбался и никак не поощрял ее стараний. Хорошо, по крайней мере, что в его жизни не было другой женщины, если не считать Сайсифер. При мысли о ней Эорна почувствовала знакомый укол ревности.
Брэнног уже давно понял, чего хочет Эорна. Провидческий дар для этого был не нужен. Но она не пробуждала в нем ответного желания. Никогда не сможет он полюбить другую женщину так же, как любил свою жену. О случайных любовных утехах он и не помышлял, по крайней мере не со служанкой, как Эорна. Она не была ни красивой, ни соблазнительной, хотя, возможно, в постели оказалась бы неплохой. Но Эорне нужно было то, чего он никак не мог дать, а быть причиной ее стыда и отчаяния ему не хотелось.
– Если бы я знал, – ответил он, – то давно положил бы этому конец, понятно?
Эорна кивнула, разглядывая девушку на постели. Сайсифер была еще совсем молода, хотя и всего на год моложе самой Эорны, у нее была очень светлая кожа и хрупкая фигурка – красавицей ее не назовешь (тут Эорна не ошибалась, ревность не туманила ей взор), но в ней было особое обаяние, которое, если умело им воспользоваться, могло бы свести с ума не одного мужчину. Особенно поражали ее глаза – таких ни у кого в этих местах не было, они-то и выдавали ее нездешнее происхождение. Все понимали, что в этой девушке смешалась кровь многих племен, но никто не отваживался задать Брэнногу вопрос, каких именно.
– Ты уже много часов провел у ее постели, Брэнног. Не пора ли тебе отдохнуть?
Он ответил, не отрывая взгляда от дочери:
– Нет. Зря ты встала.
– Я делаю, что мне велено, – отрезала она, подчеркивая свое положение наемной прислуги. Так оно и было на самом деле: свое содержание Эорна отрабатывала, помогая другой девушке, Харле, вести дом Брэннога. Обе они здесь же и жили. Родители Харлы умерли, как и родители Эорны, у которой из всей родни осталась только сестра, настолько бедная, что даже один лишний рот был бы ей в тягость. Брэнног держал постоялый двор, на котором в последнее время заезжие гости стали редкостью. Только соседские мужики собирались там по вечерам выпить пива. Путешественники нечасто забирались так далеко на север, даже в летние месяцы. Две девушки справлялись со всем хозяйством.
Брэнног проигнорировал намек Эорны, и она поняла, что теперь не время настаивать на своем. Он повернулся было к ней, но движение на постели вновь отвлекло его внимание.
Сайсифер открыла глаза. Казалось, она рассматривает лишь ей одной видимый пейзаж. Внезапно она сосредоточилась, словно заметила какой-то движущийся объект. Легонько потянув отца за рукав, она заговорила, и в ту же секунду раздался безумный хохот бури.
– Он приближается, – произнесла она, и на этот раз в ее голосе не было и следа истерии или помешательства.
– Кто? – тут же переспросил Брэнног.
Сайсифер заволновалась, нахмурилась, но тут ее глаза снова закрылись, и она заснула (если недавнее кратковременное прояснение можно было назвать бодрствованием). Брэнног резко обернулся к Эорне, явно озадаченной услышанным.
– Еще один сон, – ответил он, вставая. – Лихорадка какая-то. Мне доводилось видеть такое раньше. А ты, девушка, помалкивай, понятно? В ее словах нет смысла. Но все равно, не говори об этом никому. Ты же знаешь, люди вечно болтают.
Он сжал ее предплечье, и она не стала вырываться, хотя ей было больно.
– Как скажешь, – кивнула она, понимая, что начиная с этого момента он не сможет больше игнорировать ее желания.
Но он все же выпустил ее руку, склонился над постелью и начал расправлять сбившиеся простыни.
– Иди отдохни. Уже поздно.
Подчиняясь приказу, она вышла. Что-то в словах Сайсифер явно его встревожило, это она поняла. По ее лицу блуждала улыбка. Наконец-то у нее появилась хотя бы маленькая зацепка. Ему было нужно ее молчание. Она настолько увлеклась размышлениями о том, как наилучшим образом использовать доставшийся ей крохотный кусочек власти, что даже не задумалась, почему он не хочет, чтобы слова его дочери вышли за пределы дома.
Тень Брэннога металась по противоположной стене, а он сидел и мрачно глядел на нее. Кто приближается? Что увидела во сне его дочь? Долгие годы он жил в страхе, что явится кто-нибудь из Замерзшей Тропы и заявит права деревни на ее провидческий дар. Однако сейчас девочка явно чего-то испугалась, но чего? Брэнног сжал кулаки и выпрямился во весь свой немалый рост, точно готовясь к драке. Шторм продолжал реветь, не обращая на него ни малейшего внимания. Деревенским придется переждать ярость стихии на берегу. Такая буря не может длиться долго. Он подумал об открытом море за пределами гавани, – свободное, не скованное берегами, оно распоряжалось жизнью и смертью всех обитателей деревни. В такую погоду никто не явится сюда по воде.
Зима в этом году выдалась суровая: таких ветров и морозов не помнили даже старожилы Зундхевна. Гора, к подножию которой прилепилась кучка каменных домов, довольно хорошо защищала их от дождя и снега, обрушиваемого ураганным ветром то с вершины, то с моря. Непогода изрядно потрепала и без того небольшую флотилию Зундхевна – лодки уходили в море и не возвращались, гибли люди. Местные рыбаки, с детства привыкшие к суровому климату, редко становились жертвами ненастья, однако в этом году все оборачивалось против них, как будто злой рок преследовал деревню.
Угнездившиеся в тени неприветливого, как хмурая физиономия, утеса, дома Зундхевна и сами больше всего напоминали огромные булыжники. Лишь два больших волнолома, вытянутые, словно руки, далеко в море, да скалы, которые огораживали с двух сторон гавань Зундхевна, спасали деревню от ярости волн и помогали выжить во время зимних штормов. Когда первые лучи зари пробились сквозь пелену туч, в деревне загрохотали открываемые рамы и в окнах тут и там показались лица людей, вглядывавшихся в волны, которые беспрестанно шли в атаку на берег. Обитатели Зундхевна, которым шторм не давал заснуть, надеялись, что скоро этому светопреставлению наступит конец. Уже три дня рыбаки не выходили в море, а ведь улов в этом году был и так небогат. Стоявшие неподалеку от береговой линии склады, хотя и небольшие, были наполовину пусты. Без рыбы, служившей в Зундхевне чем-то вроде денег, нечем было бы торговать с другими портами и не на что менять топливо, свечи, одежду и еду, приобретаемые у фермеров-южан, которые селились в поймах рек. Можно было, конечно, взять денег взаймы, но их пришлось бы отдавать, между тем как весна тоже не предвещала ничего хорошего. Призрак голода кружил над деревней на крыльях обезумевшего ветра.
Брэнног поднес масляную лампу к окну питейного зала и поковырял замерзшее стекло пальцем. Ложиться спать было поздно. Сквозь оттаявший квадратик он выглянул наружу. Ночь утратила прежнюю непроглядную черноту, посерела, и стало видно, как клочья пены перелетают через набережную и падают на стены домов. Не годилось это место для Сайсифер. Дочь никогда не заговаривала об этом, но он видел ее томление. Живут тут точно овцы в загоне. Когда-то Брэнног вырвался отсюда, но теперь его удерживал долг перед соседями. Да и силы были уже не те, чтобы начинать жизнь заново где-то в чужих краях. Что же тогда?
Поддаться чарам Эорны? Она была хорошей работницей и, без сомнения, могла бы нарожать много здоровых ребятишек. Но он никогда не смог бы ее полюбить, а начинать отношения без любви казалось ему нечестным. Но как же быть с Сайсифер? Она была в том возрасте, когда еще не поздно попытаться устроить свою жизнь. Неудивительно, что в этом уединенном месте ее преследовали кошмары. Может быть, весной он возьмет ее с собой, когда отправится на юг торговать рыбой. Как знать, вдруг судьба ждет ее там? Но и от этой мысли ему становилось не по себе. Девушке небезопасно оставаться одной в большом городе.
Что-то скользнуло мимо окна. Скосив глаза, он поглядел в сторону мола, обнимавшего гавань справа. Там стояли люди, перегнувшись через каменную стену так, что ветер грозил вот-вот скинуть их прямо в бушующие волны. Брэнног немедленно бросился к двери. Отодвинув тяжелые засовы, он поставил лампу на пол и, приоткрыв дверь, высунул в проем свою большую голову. Ощущение было такое, будто он окунулся в ледяную воду. Он прищурился так сильно, что его глаза превратились в едва заметные щелочки, но все же люди на набережной были ему хорошо видны – это были деревенские рыбаки. Они смотрели куда-то в сторону загибавшейся руки волнолома.
– Лодка! – По прихоти ветра, крутившегося на месте, точно щенок, который пытается поймать собственный хвост, это слово долетело до ушей Брэннога. Он закрыл дверь и принялся одеваться, собираясь выйти на улицу. Закутавшись в длинную, подбитую мехом шубу, он сделал шаг наружу и долго боролся с упрямым ветром, не дававшим ему затворить дверь. Еще человек десять бежали к гавани, и Брэнног криво усмехнулся, поняв, как много его соседей не спали в эту ночь, прислушиваясь к устрашающей игре стихий. Но что они все кричат? «Лодка?» «Корабль?» В этом аду?
Брэнног чувствовал, как ветер подталкивает его вперед, точно торопится показать все, что наломал и порушил за ночь. Он почти бегом преодолел скользкую набережную и вылетел на мол. Там, уставившись на бушующие волны, стояли рыбаки. Брэнног присоединился к ним и тоже принялся вглядываться в даль, надеясь различить хоть что-нибудь. Каждая новая волна заслоняла шедшую следом и, обрушиваясь на преграждавшую ей путь каменную стену, рассыпалась мириадами сверкающих брызг. Люди чувствовали, как содрогается волнолом у них под ногами, щурились от соленой водяной пыли, что норовила проникнуть им в глаза, но не обращали на все это внимания, так как привыкли к этому с детства.
– Кто видел лодку? – прокричал Брэнног, схватив за плечо ближайшего к нему рыбака.
– Ярнол, – едва не прорычал тот в ответ и выбросил вперед руку. – Вон там!
– А ты видел?
– Да! – раздалось рядом. – Клянусь. Лодка! Без мачты. Смыло с какого-нибудь корабля, наверное. Но она держится на плаву.
– Ей ни за что не причалить, – крикнул Брэнног, и люди, чувствуя, как ветер мощным потоком изливается с побережья в море, понимали, что он говорит правду. Однако, будучи моряками, они ничего не могли с собой поделать и продолжали провожать глазами обреченное судно, хотя и знали, что любого, кто вздумал бы спустить на воду лодку и помочь терпящему бедствие суденышку, ожидала верная и скорая смерть. Минуту спустя лодка встала чуть ли не на корму и, точно нож, рассекла надвое большую волну, черную и лоснящуюся, как тюленья спина. Рыбаков поразило, что судно держит курс прямо на гавань. Вероятно, это была прихоть ветра. Немного погодя лодка снова взобралась на гребень, и нос ее опять был обращен прямехонько ко входу в гавань. Лица наблюдателей прямо-таки вытянулись от удивления. И тут в памяти Брэннога всплыли слова Сайсифер: «Он приближается».
Он весь подобрался, рассматривая лодку взглядом хищной птицы, которая, завидев жертву, оценивает расстояние до нее. Она не сможет доплыть, не сможет войти в гавань, твердил он про себя. Ни один из стоявших на молу рыбаков нисколько в этом не сомневался, и потому, когда нос лодки, по-прежнему повернутый к берегу, вновь поднялся над волнами, все отпрянули в немом изумлении. Слова были ни к чему. Все понимали, что на их глазах совершается нечто непостижимое. В душе каждого шевельнулся страх. Они не были суеверны, ибо никогда не тратили время на глупые сказки, и верили они только в то, что видели своими глазами. По мере того как лодчонка, преодолевая разбушевавшееся море и шквальный ветер, приближалась к ним, рыбаки вытягивали шеи, стараясь рассмотреть, есть ли кто-нибудь внутри. Никого не было видно, но им все же хотелось, чтобы суденышко уцелело.
Наконец скорлупка проскользнула меж распахнутых челюстей волноломов и запрыгала по волнам бухты. На набережной собралось уже несколько десятков деревенских жителей. В руках у многих раскачивались, мигая на ветру, штормовые фонари. Брэнног одним из первых бросился бежать по волнолому, ни на мгновение не теряя из виду лодки. Войдя в бухту, она по-прежнему продолжала двигаться своим собственным курсом, нисколько не обращая внимания на ветер. Добравшись до усыпанного галькой берега, она осела, едва не зачерпнув бортами воду, и из нее, точно мешки с балластом, вывалились два тела. Брэнног чуть ли не кувырком слетел по скользким ступеням, которые спускались к воде, и по мелководью помчался к лодке. Вода была холодной как лед, но он и еще несколько человек кинулись в нее без колебаний.
Два человеческих тела, словно неживые, лежали на мелководье, то и дело колыхаясь, как водоросли, в волнах, которые стремились вернуть их в свои объятия.
– Быстрее! – завопил Брэнног, хотя и знал, что перед ним наверняка лежат трупы. Ни один человек не смог бы пережить такого путешествия. Спасатели, борясь с волнами и ветром, были на расстоянии примерно двадцати футов от тел, когда набежавшая волна снова вынесла на берег одно из них. На их глазах тело пошевелилось, казавшийся мертвым человек поднялся на ноги, шатаясь, словно с похмелья, направился к своему все еще болтавшемуся на волнах напарнику и энергично принялся вытаскивать его на берег. Брэнног и его товарищи остолбенели. Их сердца сковал тот же непонятный страх, который они почувствовали перед тем, как лодка вошла в гавань. Тем временем первый из двух тонувших дотащил свою нелегкую ношу до сухого места на берегу, куда не доставали волны, и без сил упал рядом.
Какое-то движение на воде отвлекло внимание Брэннога. Лодка, доставив свой жуткий груз на берег, казалось, решила-таки отдаться произволу ветра и волн, так долго жаждавших ее уничтожить. С какой радостью набросился шторм на свою добычу! В считанные мгновения волны разбили лодчонку об утес, и треск ломавшегося дерева потонул в злобном хохоте ветра.
Жители Зундхевна прибыли к месту, где только что разыгралась мрачная драма, и стояли в некотором отдалении от двух тел, как будто ожидали слова или знака, чтобы приблизиться. Брэнног вновь двинулся к тонувшим, остальные нехотя последовали его примеру. Усилием воли подавляя страх, могучий рыбак нагнулся над тем, кто каким-то чудом только что вытащил из воды своего товарища. Он был жив. Брэнног протянул руку и с удивительной легкостью поднял его на ноги, держа за пояс. Он заглянул в глаза пришельца и с удивлением обнаружил, что взгляд его был не только абсолютно ясен и осмыслен, но и совершенно спокоен, точно он не чувствовал леденящего холода, который пронизывал все вокруг. Да и на ощупь он был теплым.
Их обступила толпа. Люди помогали Брэнногу отвести чужака подальше от воды, и в суматохе все забыли о втором пришельце, который продолжал лежать ничком там, где его оставил товарищ. Никому и в голову не приходило, что он тоже может быть жив. Человек, поддерживаемый Брэнногом, вдруг зашелся в отчаянном приступе кашля, и его поспешили укутать в меховые одежды. Все были убеждены, что его нужно как можно скорее увести в помещение, иначе он погибнет от холода.
Вдруг Брэнног резко обернулся.
– Займитесь другим, – начал было он, но голос изменил ему. Никто не замечал, чтобы второй человек шевелился, но теперь он стоял перед ними в полный рост, словно уже совершенно пришел в себя, нет, словно это и не он приплыл сюда по бушующему ледяному морю в утлой лодчонке и не он только что лежал на берегу, окоченевший и неподвижный, точно утопленник. Он смотрел в открытое море, которое продолжало бесноваться позади волноломов. Оцепенев от неожиданности, жители деревни разглядывали эту мрачную фигуру. Он был высок ростом, на целую голову выше Брэннога, и очень крепкого телосложения. Даже в мокрой одежде, облепившей его со всех сторон, он выглядел огромным. Волосы бледно-золотистого цвета спускались, точно водоросли, вдоль его шеи на спину, а массивные руки от локтей до кончиков пальцев скрывали черные перчатки. Лица его не было видно, так что сказать, сколько ему лет, не представлялось возможным.
Неожиданно ветер прекратился. Только что он ярился столь же громогласно, как и все прошедшие дни, и вдруг совершенно затих, будто оборвался крик. Тишина обрушилась лавиной. Рыбаки в немом изумлении подняли глаза к небу. Казалось, горы, нависшие над ними, прислушиваются, напряженно ожидая чего-то. Человек, которому помогал Брэнног, послал небу такой взгляд, словно это был его личный враг.
– Затишье, – произнес он. – После станет еще хуже.
Не успел он это сказать, как море вздохнуло и начало откатываться назад, оставляя на камнях клочья пены, как обычно бывает перед отливом. Но сейчас было не время отлива. Брэнног и его товарищи хорошо знали это. Вся жизнь их была связана с морем, и они чувствовали его ритм так же, как биение собственных сердец. Все взгляды устремились на воду, которая поспешно покидала берег – слишком поспешно. Брэнног ждал, что земля вот-вот вспучится у них под ногами – как иначе можно было объяснить столь стремительное бегство вод? За считанные минуты гавань опустела. Крохотные лужицы засверкали в лучах зари на покрытом жидкой грязью дне. Возмущенные крабы забегали в поисках укрытия, тут и там, задыхаясь, отчаянно забилась мелкая рыбешка. Выбравшись за волноломы, вода продолжала отступать. Никогда раньше, даже в самые низкие отливы середины лета, морское дно не обнажалось столь бесстыдно.
Все молчали. Изумление замкнуло людям уста, странный пейзаж, открывшийся перед ними, отнял последние крохи разума. Человек, стоявший спиной к берегу, повернул голову, наполовину открыв лицо. Он не был удивлен, но выглядел слегка испуганным. Зазвучал его голос, холодный и скрежещущий, как лед в полынье:
– Расходитесь по домам. Быстро! Времени мало. Гайл! – (По-видимому, он обращался к своему спутнику.) – Уходи с ними. Торопитесь! Я могу и не справиться.
Человек, которого он назвал Гайлом, толкнул Брэннога локтем в бок:
– Нам лучше сделать, как он говорит. Он что-то учуял.
Времени на споры не оставалось, да и не было охоты спорить после всего невероятного, что произошло у них на глазах. Брэнногу все это сильно не понравилось, но отзвук ночных кошмаров дочери все еще бежал по его нервам. «Он приближается». Этот черный человек? Рыбаки наверняка спросят его об этом. Брэнног дал своим людям знак следовать за ним. Они были рады уйти. Гайл тоже пошел с ними. Ему стало намного лучше, только дрожь, которую он никак не мог унять, била его время от времени. Брэнног оглянулся и, к своему ужасу (иначе он не мог описать свои ощущения), увидел, как человек, которого они оставили позади, вновь повернулся лицом к морю и уже начал спускаться вниз по облепленному водорослями и грязью склону, бывшему прежде берегом гавани, направляясь к проходу между волноломами. Некоторое время Брэнног наблюдал за ним, но потом вновь заторопился – ему вдруг ужасно захотелось оказаться дома, запереть дверь и сесть поближе к жарко натопленному очагу. Рыбаки и человек по имени Гайл достигли набережной, где жители деревни уже закутывали потерпевшего в звериные шкуры. Он порадовался, глядя на них.
– Брэнног! – раздался в тишине голос. Здоровяк обернулся и во второй раз за это утро принялся напряженно всматриваться в морскую даль. Отдаленный рев предвещал приближение нового шторма, на этот раз не с суши, а с моря, как будто предыдущая буря, переусердствовав, сдула сама себя с берега и теперь, развернувшись, возвращалась назад. Но не ее испугались рыбаки. На горизонте собралась волна, огромная, точно готовое ринуться в бой войско. Грохоча, как колесница судьбы, она жадно бросилась к берегу. Судя по шум, она должна была достигать не менее ста футов в высоту.
Перепуганные люди, крича, метались по берегу, заскакивали в дома, запирали двери, судорожно пытались законопатить окна. Брэнног не двигался, словно был пригвожден к месту. Врожденное чутье подсказывало ему, что он смотрит в глаза собственной гибели, которая надвигалась так же неотвратимо, как смерть, унесшая его жену. Он все еще не мог оторвать взгляд от мчавшейся к берегу водной стены, как вдруг заметил среди покрытой жидкой грязью равнины одинокую фигуру. С берега человек казался совсем маленьким. Что он там делал? Решил побыстрее свести счеты с жизнью? Такая волна наверняка расшибет его в лепешку, не оставив даже мокрого места.
Зундхевну конец, подумал Брэнног, но почему-то не почувствовал ни страха, ни боли. Непонятное равнодушие овладело им. Он наблюдал за одинокой фигуркой человека, решившего, очевидно, принести себя в жертву стихии. Тот поднял над головой затянутые в черные перчатки руки и сжал кулаки. Несмотря на приказ спасаться от грозившей опасности, спутник отчаянного храбреца в черном остался стоять подле Брэннога. Завороженный происходившим на равнине, рыбак не обращал на него внимания и потому не заметил, что тот улыбается.
Гребень волны свернулся в огромный кулак, но человек в черном не дрогнул. Его уже не должно было быть в живых, он должен был лежать на дне моря, расплющенный чудовищной волной, однако он по-прежнему стоял на своем месте. Самые сокровенные страхи ожили в душе Брэннога, когда он увидел, как волна раскололась надвое, словно огибала незримую скалу. Обойдя человека в черных перчатках волны не сомкнулись, а, напротив, разошлись в разные стороны и понеслись вдаль. Брешь между ними становилась все шире и шире. В гавань воды пришло совсем немного – взрослому человеку было бы по колено. Человек в перчатках уже шагал назад. Тем временем обе волны достигли отдаленных утесов и ударились в них с такой силой, что весь берег содрогнулся. Брэнног покачнулся и упал на одно колено. Он ждал, что волны захлестнут гавань на обратном пути, но ничего подобного не произошло. Вода просто прошла мимо, точно какая-то сила втянула ее обратно в открытое море. Рыбак понял, что Зундхевн спасен.
Стоявший рядом с ним человек удовлетворенно кивнул, словно подтверждая, что все происшедшее вполне соответствует его ожиданиям. Брэнног встал и вцепился в его руку.
– Твой спутник. Он разделил волну! Ведь так?
– Да.
– Он должен это как-то объяснить. Мои люди наверняка испугались.
– А ты разве нет?
Брэнног следил глазами за человеком, который шагал по дну бухты. Вот он начал подниматься по скользким ступеням на волнолом. Замедленные движения выдавали его усталость, но он совершенно спокойно повернулся к морю спиной, как будто это было животное, некогда дикое, а теперь вполне укрощенное и по этой причине уже не представлявшее интереса.
– Я видел могущество, – произнес Брэнног негромко, но Гайл хорошо его расслышал, потому что буря стихла. – Я видел, как шторм рвался в море, чтобы помешать вашей лодке причалить, но она шла вперед, подобно живому существу, движимому собственной волей. И море оказалось бессильно. Но все же нет силы, которая могла бы сотворить такое.
Не успели эти слова сорваться с его уст, как он вспомнил деревушку Замерзшая Тропа, где урожаи всегда были обильны и где владевшие странными секретами люди прятались от остального мира. А еще он вспомнил о своей ясновидящей дочери, которая совсем недавно предсказала появление этого человека. И вот тот, о ком она говорила, спотыкаясь, идет по набережной. Теперь Брэнног не сомневался, что именно его видела во сне Сайсифер.
Гайл вздохнул, поджидая своего спутника-великана: – Эта земля не знает ни силы, ни высокой магии, ни богов. Для вас они не существуют. Но Корбилиан – человек из другого мира.
ГЛАВА 2
Рассказ Гайла
Когда Брэнног и Гайл привели Корбилиана в трактир, тот окончательно покорился неимоверной усталости, овладевшей им после неравной борьбы со стихиями, и как подкошенный рухнул на руки своих провожатых. В зале горел жаркий огонь: об этом позаботилась Эорна, которая увидела Брэннога на набережной почти сразу после того, как он вышел из дому. Теперь она деловито носила в комнату торф и дрова, чтобы были под рукой. На полу у самого очага постелили несколько шкур и положили на них Корбилиана; Гайл тут же принялся стаскивать с него мокрую одежду. Эорна, желая помочь, протянула было руку к черным перчаткам, но Гайл жестом отстранил девушку, бросив на нее такой свирепый взгляд, что она испуганно отпрянула к Брэнногу, словно ища у него защиты. Тот лишь молча покачал головой.
– Принеси чего-нибудь горячего, – ответил он на ее взгляд. – Супу какого-нибудь.
Девушка немедленно повиновалась. Брэнног положил к ногам Гайла сухую одежду и несколько шкур.
– Неплохо было бы и тебе переодеться. В мокрой одежде человек может схватить такую простуду, от которой уже не оправится.
Убедившись, что его компаньон вполне удобно устроился, Гайл последовал совету рыбака. Он был худ и бледен, ни одна мышца не бугрилась под кожей, туго натянутой меж выступавшими суставами. Откуда в нем было столько сил, чтобы противостоять леденящему холоду зимнего моря? Никто из коренных жителей Зундхевна не пережил бы такой шторм. Стоявший перед Брэнногом долговязый, нескладный человек выглядел так, словно любой мало-мальски сильный порыв ветра мог подхватить его и унести, как соломинку, или по крайней мере переломать ему все кости. Однако лицо его свидетельствовало о незаурядном характере. Взгляд пронзал насквозь, черты, словно выточенные рукой искуснейшего художника, выдавали недюжинную силу воли. Умный, не утративший осторожности даже сейчас, на грани полного физического изнеможения, Гайл создавал вокруг себя атмосферу, которая странным образом настораживала Брэннога. Кроме того, его отличала уверенность, граничившая с нахальством, – впрочем, рыбак допускал, что принимает за таковую нечто совсем иное, непонятное для него. В общем, он чувствовал себя в невыигрышном положении, хотя с точки зрения чистой физической силы преимущество было, бесспорно, на его стороне.
Когда Эорна вернулась, Гайл уже переоделся в меха, которыми так кстати снабдил его Брэнног, и с жадностью принялся за принесенную девушкой горячую похлебку. Корбилиан продолжал крепко спать, свернувшись у очага, как огромная борзая. Пока Гайл утолял голод, дверь трактира то и дело открывалась, и вскоре зал заполнился приглашенными Брэнногом рыбаками. Они появлялись тихо, точно призраки, принесенные штормом. Буря, как и предсказывал Гайл, вернулась опять и теперь бушевала с новой силой, как будто стремилась сорвать рыбачью деревушку с места и сбросить в море целиком, до последнего камня. Воздух в комнате все время дрожал: сквозняки пробирались внутрь сквозь малейшие щелочки. Солнце уже встало, но обойтись без ламп было по-прежнему невозможно. В их неверном, колеблющемся свете все предметы отбрасывали длинные тени.
– Тебя зовут Гайл, – произнес Брэнног с нажимом, чтобы собравшиеся ощутили необычность имени чужеземца. Он видел, что пришли почти все жители деревни.
– Верно. Так назвали меня люди, желавшие прослыть особенно остроумными. Я принял это имя, так как оно забавляет и меня самого.
– Достаточно ли хорошо ты чувствуешь себя, чтобы говорить с нами, или тебе хотелось бы прежде отдохнуть?
У себя в доме Брэнног был вправе задать подобный вопрос. Но, приведя незнакомцев под свой кров, он в глазах обитателей деревни взял на себя ответственность за их действия. Среди собравшихся были такие, кто не понимал, зачем он это сделал.
– Высплюсь потом, с твоего разрешения. Я чувствую, что вы ждете наших объяснений, – с улыбкой ответил Гайл. Если своей веселостью он надеялся расположить к себе общество, то явно просчитался. Однако неприкрытая подозрительность рыбаков оставила его в свою очередь равнодушным.
Брэнног не видел смысла в дальнейшем обмене любезностями и перешел прямо к делу:
– Откуда вы взялись, ты и твой товарищ, и зачем пожаловали к нам? Мы решим, останетесь ли вы и дальше нашими гостями или нет, когда услышим ответы на эти вопросы.
– С историей моего компаньона вы ознакомитесь не раньше чем он проснется. Даю слово, он ничего от вас не утаит. Что до меня, то вот мой рассказ. Спасибо за суп, помог мне окончательно справиться с последствиями шторма.
Отодвинув пустую посуду, он вытер рот ладонью, затем откинулся назад и оглядел собравшуюся перед ним компанию. Другой бы на его месте почувствовал себя неловко под пристальными взглядами стольких людей. Однако Гайл знал, что, хотя могучие северяне могут при желании разорвать его на куски, страх не позволит им сделать это. Как ни старались рыбаки скрыть свою боязнь, Гайл буквально чувствовал ее запах.
– Вы – бывалые моряки, – начал он. – Лучше чувствуете себя среди волн, чем на суше. Некоторые из вас, должно быть, бывали и по ту сторону океана.
Никто из них и бровью не повел в ответ на такое обращение, но Гайла это не смущало. Он знал, что уверенность в себе ему на руку.
– Быть может, кто-нибудь из вас слышал и о Цепи Золотых Островов. Это целый архипелаг, одни островки в нем совсем крохотные, другие – наоборот. Легенда гласит, что когда-то вся Цепь была одним огромным континентом, но силы природы решили разорвать его на куски.
От внимания рыбаков не укрылся намек на то, что природа может поступать в соответствии с собственной волей. Брэннога удивило, что Гайл будто специально подбирает слова так, чтобы вызвать смех. Впрочем, он ведь был чужестранцем.
– Однако я отвлекся. Цепь Золотых Островов. Кто-нибудь знает про такие?
– Только понаслышке. Нам нет нужды ходить за рыбой в такую даль. Да и нет уверенности в том, что нас там хорошо примут, – ответил Брэнног за всех собравшихся.
Гайл усмехнулся:
– Мудрое решение! Что ж, возможно, вы и правы. Случись вам войти в любой порт Цепи без приглашения, даже в самый захолустный, вы, пожалуй, получите не совсем тот прием, на которой рассчитывали. Странные времена наступили там. Император, самонадеянно присвоивший столь пышный титул (родился-то он королем, но этого ему, видать, было мало), ведет войну. По крайней мере он сам так считает. С кем именно он воюет, никому не известно. Но спрашивать об этом считается непозволительной наглостью. Да и вообще спрашивать у Императора о чем-либо – занятие совершенно бесполезное. Кванар Римун – сумасшедший. Я, во всяком случае, так полагаю, а вместе со мной и многие из его высокородных вассалов. Как бы там ни было, Кванар Римун, Высочайший Потомок Династии, Император Цепи и так далее, облечен огромной властью. Среди придворных есть те, кто охотно делит с ним это бремя, вот почему им выгодно поддерживать его в состоянии легкого умопомешательства.
По мере того как разворачивалось это неторопливое повествование, Гайл чувствовал, что первоначальная враждебность его слушателей постепенно уступает место заинтересованности. Он правильно угадал их симпатии – это были рыбаки, привыкшие, сидя зимними вечерами у комелька, плести и слушать небылицы. Вместо того чтобы обругать его и потребовать краткого и быстрого отчета о том, кто он и откуда (а именно в этом состояла их первоначальная цель), они приготовились развесить уши и слушать его весь день напролет. Но, как все простые и грубые люди, выражение лица они меняли крайне редко.
– Император, подобно многим другим людям, населяющим Омару (а обитателям Цепи многое известно о жизни разных народов нашего мира, ибо мы – нация путешественников), не верит в существование богов, а если бы верил, то рассматривал бы поклонение им как вред для своего личного величия и власти. Ребятишки, конечно, сочиняют всякие небылицы про богов, привидения и прочую небывальщину, но Император раз и навсегда дал понять, что от взрослых людей ничего подобного не потерпит. И никакой магии, высокой или низкой, а также никаких сил.
– На нас его приказы не распространяются, – заметил Брэнног. – Однако и в Зундхевне есть свои обычаи.
– Разумеется, как и во всей Омаре. Однако Кванар Римун верит, что сам обладает некими выдающимися способностями. Он еще не зашел настолько далеко, чтобы объявить самого себя богом, но, уверен, только от недостатка поощрения. К счастью, никакой реальной магической силой он не обладает, иначе судьба Омары была бы поистине ужасна. Он нетерпелив, как ребенок, и самообладания у него столько же. Вот вам набросок к портрету моего Императора. Сам я родился, можно сказать, в тени внутренних стен его цитадели и хочу заметить, что родичи мои отнюдь не заслуживают презрения, ибо они вовсе не сумасшедшие (по крайней мере не все, поскольку знакомством со многими из них я не могу похвастаться). Но наш Император – безумец, который насаждает законы, отнюдь не требующие насаждения, поскольку содержание их является общепризнанной истиной. Только поэтому его действия и не встречают отпора. Есть еще, конечно, война, но поскольку Император единственный, кому хоть что-нибудь об этом ведомо, то остальные о ней попросту не говорят. У нас впечатляющая армия и флот, но ни о каких сражениях, в которых они принимали бы участие, я за всю мою жизнь ничего не слышал.
Ну да ладно, у меня нет желания пересказывать вам всю мою историю в подробностях. Было время, когда я занимал довольно значительное положение при дворе, но, как и у всех высокопоставленных лиц, у меня были свои враги, которым удалось дискредитировать меня (презренное дело, целиком и полностью сфабрикованное при помощи алкоголя и неких молодых особ), и я был заметно понижен в чине. Я стал обыкновенным чиновником при одном из Администраторов, в чьи обязанности входило держать меня под присмотром. Я был все равно что в тюрьме, поскольку его надзор ограничивал даже мою свободу передвижения. В качестве чиновника я все же имел доступ к определенной информации, но она была сплошь сухая и скучная. В мои обязанности входила обработка множества архивных документов. Единственное удовлетворение, которое доставляла мне служба, заключалось в том, что я мог незаметно сунуть свой нос туда, куда не требовалось.
Последнее замечание вызвало усмешки на лицах слушателей, находившихся ближе к рассказчику, а из полутемных углов зала раздались отдельные смешки.
– Исполняя эту должность, я и услышал впервые о прибытии в город человека, который спит сейчас перед вами. – Гайл кивнул в сторону Корбилиана. – Он пришел издалека, – продолжал рассказчик, выразительно взглянув на Брэннога. – Вы все об этом услышите от него самого. Поэтому я возвращаюсь к своему рассказу. Судя по сплетням, которые мне удалось подслушать в коридорах дворца, пришелец был… как бы это выразиться?.. еретиком, что ли.
Его взгляды, мягко говоря, несколько непривычны, – об этом вы тоже еще услышите. Во всяком случае, во дворце шептались, будто этот человек причалил к одному из малых островов на западе Цепи и объявил, что может повелевать некоторыми силами. Разумеется, все решили, что он попросту дурачок. Выбери он другую страну (впрочем, я сомневаюсь, что он действительно выбирал Цепь), его бы, по всей вероятности, просто проигнорировали. Сначала вежливо выслушали бы, а потом перестали обращать внимание. У нас же слухи о появлении человека, предположительно обладавшего незаурядными способностями, скоро достигли ушей Кванара Римуна. Он, естественно, тут же пожелал с ним встретиться. Не успел Император издать декрет (Император не задает вопросов и не отдает приказов – каждый его шаг облекается в форму декрета), как чужака тут же привели пред его ясные очи. По моим сведениям, около ста военных сопровождали его во дворец. Думаю, это свидетельствует о том, насколько серьезно отнесся Кванар Римун к притязаниям незнакомца на власть.
Разумеется, я не смел и надеяться на то, чтобы присутствовать при встрече Императора с чужестранцем, но кое-какие слухи об этом благословенном событии до меня все же дошли. Двор буквально гудел, обсуждая новость. И вновь я вынужден принести извинения, что говорю от имени Корбилиана – он наверняка предпочел бы сообщить об этом сам (и, смею вас заверить, сделал бы это гораздо более красноречиво, чем я), однако должен сказать, что он внушил всем глубокий трепет. Он открыто заявил, что способен выпустить на волю некие силы. Как, спрашивается, должна была реагировать на это нация? Посмеяться над ним? Предать его смерти? Выбор, как вы сами понимаете, был невелик. И все же Император, веря, будто тоже обладает могуществом, еще больше смутил своих подданных, проявив неожиданное снисхождение к опасному чужеземцу и объявив, что понимает его. Он зашел так далеко, что даже побеседовал с ним наедине, – думаю, надеялся выведать секрет его могущества. В глубине души безумный Император поверил каждому слову пришельца, но не хотел признавать это открыто.
В ту пору, когда Корбилиан получил торжественное приглашение поселиться в цитадели (хотя, честно говоря, его пребывание там больше напоминало тюремное заключение) я считал себя человеком свободомыслящим. У меня не было никаких причин не соглашаться с общепринятыми взглядами, то есть с представлением о том, что боги и сила всего лишь мифы. Под силой я подразумеваю, как вы понимаете, магическую силу. То, что некоторые именуют колдовством. Отнюдь не положение в обществе, власть над людьми или военная мощь дают истинную силу – о нет, я хорошо понимаю разницу. Да, так вот, общественное положение, богатство. Я мечтал о них. У меня-то ничего этого не было, так что я, естественно, завидовал тем, кто их имел. Положение мое было невыносимо. Познав однажды лучшую долю, я жаждал малейшей возможности, чтобы вновь подняться наверх. Меня смущало только подозрение, что Администратор, под началом которого я служил, возможно, подкуплен моими недругами. Незнакомец страшно меня интриговал, и чем дальше, тем больше. Если он и в самом деле так могуч, если такое вообще возможно, то каким образом человек вроде меня может исхитриться и обратить его могущество себе на пользу? Согласен, глупая затея, но в ту пору я частенько проводил целые ночи без сна, размышляя о том, как бы ее осуществить.
Но разве я, подручный клерка, мог надеяться хотя бы на встречу со столь тщательно охраняемым чужеземцем, не говоря уже о том, чтобы обучиться у него искусству, способному улучшить мое положение? Я придумал множество способов, но в конце концов отверг их все как никуда не годные. Ломая таким образом голову, я приобрел пагубное пристрастие обращаться к дешевому вину как к источнику вдохновения, но с непривычки впадал в еще большую тоску и озлобление. Чтобы добраться до незнакомца, нужно было сначала попасть к Императору, а для этого требовалось привести в движение такую длиннющую цепь чиновников, что при одной мысли об этом у меня пропадала всякая надежда проникнуть хотя бы во внутренний двор цитадели. В отчаянии я напивался еще больше. И вдруг у меня возникла идея. Рискованная, конечно, но пьяному, как говорят, и море по колено.
Однажды вечером, крепко выпив для храбрости, я позвал самого главного Администратора (какого мог, разумеется) и громко заявил, что мне было видение. Заметьте себе, не сон, а именно видение. При этом я настаивал, что прислал его мне чужестранец. Тайну его я соглашался раскрыть только Императору. Больше всего я боялся, что Администратор, Ангат Фульват, благополучно забудет о моих словах и на этом все и кончится. Но он заинтересовался и попытался выведать у меня тайну (к счастью, не под пыткой, так как опасался, что случись хотя бы одному слову достичь ушей других чиновников, как все они тут же сбегутся, истекая слюной от любопытства). Однако я продолжал настаивать на встрече с Императором.
Ангат Фульват был также преисполнен решимости. Кванар Римун не разговаривает с младшими клерками, в особенности с разжалованными. «Тебя не пускают во внутренний двор для твоего же блага, – сообщил он важно. – Если бы о твоем неблагоразумии стало известно ему лично, то, поверь, тебе не поздоровилось бы. Он может быть очень жесток, когда это отвечает его целям». Это меня отрезвило. Его правота была очевидна, и я тут же признал, что за меня говорило вино. «Прости меня, – ответил я Администратору. – Я забылся». Тут он впал в подозрительную задумчивость. «Однако, – изрек он наконец, – в твоих словах есть определенный смысл. Может статься, твое видение имеет большое государственное значение. Император ищет ответ на загадку чужеземца». – «Я немедленно изложу тебе суть моего видения», вызвался я, но он отрицательно покачал головой: «Ничего подобного ты не сделаешь! Как ты сам сказал, твое видение – лишь для ушей Императора». С этим он меня и оставил наедине с моими мыслями. Хотя я и был нетрезв, я понимал, что попался в собственную ловушку.
Императору сообщили – к счастью, моим врагам не удалось об этом пронюхать, – и он прислал за мной дюжину своих Имперских Убийц. Лично мне их наименование всегда казалось слишком помпезным, так как я отнюдь не был убежден, что им доводилось убивать кого-либо крупнее таракана. Но когда они, вооруженные до зубов, выросли передо мной, у меня, признаюсь, едва медвежья болезнь не приключилась. Убийцы внушали настоящий трепет, и мне подумалось, что уж эти-то точно убивали и раньше, причем свою карьеру каждый из них наверняка начал с изничтожения наименее симпатичных членов собственного семейства.
Среди рыбаков снова раздались смешки. Брэнног, однако, удержался от улыбки – слишком насторожило его это видение, хотя и фальшивое. Но искренность рассказчика была ему по нраву, несмотря на то что появление его здесь все еще оставалось загадкой. И о человеке по имени Корбилиан Гайл не сказал ничего, хотя раньше намекал ему, Брэнногу, что тот вроде бы не из нашего мира. Но ведь этого не могло быть.
– Меня провели прямо к Кванару Римуну, и, хотя мне и раньше доводилось мельком видеть его, лицом к лицу я оказался с ним впервые. Он был на удивление молод и хорош собой, но в глазах его явно проглядывало безумие. Его взгляд ни на чем не задерживался дольше нескольких секунд, так что казалось, будто он разглядывает какой-то мир, о существовании которого известно лишь ему одному. Кроме того, он улыбался некстати, хмурился невпопад, хихикал или вздыхал в самые неподходящие моменты. К счастью для меня, я предстал перед ним в один из его спокойных вечеров – он был по преимуществу доволен. Ангат Фульват, спасибо ему за это, позаботился о том, чтобы ничто из моего прошлого не достигло ушей Императора. Иначе, предупредил Ангат, он счел бы меня подосланным убийцей.
Только оказавшись с Императором лицом к лицу, я заподозрил, что так же безумен, как и он, иначе ни за что не позволил бы своему языку втянуть меня в эту авантюру.
«А, – приветствовал меня Кванар Римун улыбкой, от которой у меня душа ушла в пятки, – вот и человек, который видел». Так он и сказал, отчего я совсем потерялся. Желудок у меня свело. Чего он от меня ждет? «Интересно, что же ты мне скажешь». Тут он занялся пролетавшей мимо мухой, и я прикинул, какова вероятность, что его слова обращены к ней, а не ко мне. Ведь, кроме нас, в комнате никого не было.
«Молю простить меня, мой Император, за то, что я осмелился побеспокоить Вас своими глупыми снами, но я подумал, что только Вы можете справедливо судить об их возможном значении, ибо Ваша необычайная проницательность известна всем». – «Меня не избрали бы Императором, будь я всего лишь сыном своего отца, – заметил он серьезным тоном, точно какой-нибудь именитый философ, рассуждающий о смысле бытия. У меня хватило ума не спорить. – Ну, – нетерпеливо продолжал он, – мы одни. Рассказывай». Он сел и занялся блюдом с роскошными фруктами, так что я опять перестал понимать, слушает он меня или нет. «В моем сне, – начал я, – мне явился человек, не являющийся подданным Вашего Императорского Величества, чужестранец, который пришел с запада и обладает загадочной властью. Он приблизился прямо к воротам столицы, о Император. Я испугался, что он разрушит их и войдет в город». Тут я умолк, пытаясь оценить его реакцию.
«Властью? Какой властью?» – переспросил он, впиваясь зубами в персик.
«Этот человек лжет», – раздался холодный сдержанный голос, и я вздрогнул, словно меня вдруг окатили холодной водой. Чужеземец, о котором я столько слышал (а я не сомневался, что это был именно он), вышел из-за ближайшей колонны и теперь угрожающе возвышался надо мной. Как ни странно, вовсе не лицо его привлекло мое внимание (хотя никогда раньше я не видал подобного), а его руки. Он упер их в бока, и было хорошо видно, что от локтя до кончиков пальцев они затянуты в перчатки, черные, как ночная мгла.
Как Гайл и рассчитывал, взгляды всех, кто был в комнате, устремились к лежавшему перед очагом человеку. Необыкновенные перчатки были хорошо видны.
«Почему ты так говоришь, Корбилиан?» – небрежно переспросил Кванар Римун.
«Убей его на месте, – был ответ. – Он всего лишь мелкая сошка, его цель – произвести впечатление». Голос его показался мне похоронным колоколом, который звонил по мне. Я так и видел один из выступов дворцовой ограды, украшенный моей головой. Император поднялся на ноги, повернулся к нам спиной и медленно зашагал прочь, погрузившись в задумчивость, словно ему предстояло принять решение, которое должно было повлиять на будущее всей его Империи. Как только он отошел, Корбилиан нагнулся ко мне и быстро зашептал: «Я только что спас тебя от верной смерти». Признаюсь, я был ошарашен. «Император любит принимать решения самостоятельно. Никому больше не позволено мыслить оригинально. Так что не теряй головы».
«Чего ты хочешь?» – зашептал в ответ я, не сводя глаз с императорской спины. Он нашего обмена репликами не слышал.
«Я – пленник. Но мне нельзя больше здесь оставаться, потому я и доверяюсь тебе. Ты должен вытащить меня отсюда».
Император повернулся к нам, набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнул: «Нет, Корбилиан. Я прочел его мысли. Да, знаю, вы оба этого не ожидали. Но я уже не раз давал понять, что обладаю кое-какой силой. Этот человек не лжет. Его видение открыло твое истинное лицо: властолюбца, задумавшего овладеть моим городом и моей короной. Пора начать называть вещи их подлинными именами».
«Я не враг тебе, – отвечал Корбилиан устало, как будто эти самые слова ему уже приходилось повторять множество раз. – Я пришел тебя предостеречь». Меня, конечно, тут же охватило любопытство, но он не стал вдаваться в подробности.
Император, однако, только махнул рукой. «Друг мой, – обратился он ко мне (почти отечески, надо сказать) и сделал знак приблизиться. Я, робея, подошел. – Убить тебя? Какая чепуха. Ловушка? Ни за что. Лучше расскажи мне о нем. Кто он такой? Зачем пришел сюда? Твой сон поможет выяснить все, что он скрывает».
«Этот сон, мой Император, он был таким путаным и бессвязным…»
«Неважно. Излагай. Твой Император разберется». Он положил руку мне на плечо (хотя я предпочел бы объятия удава) и закрыл глаза в предвкушении неизвестно каких откровений. Но я решил избрать путь наименьшего сопротивления и пересказал ему несколько снов (выдуманных от первого до последнего слова), вложив в них все, что могло породить мое воображение по части мрачных фантазий, и густо сдобрил их разнообразными символами и таинственными событиями. Когда моя сумбурная исповедь подошла к концу, Император кивнул и снова принялся мерить комнату шагами. Потом взглянул на Корбилиана с загадочной улыбкой. «Ты многое от меня скрыл, – заявил он. Думал, я никогда не узнаю».
«Все это бред от начала до конца», – отрезал Корбилиан. Как вы понимаете, он был совершенно прав. Однако Кванар Римун привык не верить ни единому его слову и толковать все, что он говорил, абсолютно превратно. Немного погодя я понял, что причиной тому была обыкновенная зависть.
«Каков же смысл моего видения? – невинно поинтересовался я. Правильно ли я поступил, решив сообщить о нем Вашему Императорскому Величеству?»
«Разумеется! – расхохотался тот. – Да, разумеется! Теперь мне ясно, что этот человек явился сюда с целью отравить меня, захватить мой престол, отстранить мою законную Администрацию, посадить на все посты своих людей (которые, как показывает твой сон, уже шныряют вокруг городских стен) и развязать войну со всеми землями Омары. Что, станешь отрицать?» – бросил он Корбилиану.
Корбилиан смерил его холодным взглядом. Его спокойствие меня поразило. «Кванар, – произнес он наконец, – этими самыми словами ты приветствовал меня, когда я впервые предстал перед тобой. Я отрицал твои обвинения тогда, отрицаю и теперь. Я пришел служить тебе».
Император повернулся ко мне. «Расскажи ему! – воскликнул он, смеясь. Расскажи, расскажи!»
У меня от неожиданности отвисла челюсть. «Мой господин?»
«Сон – последний сон! Расскажи этому выскочке свой последний сон, итог твоего проникновения в будущее! Поведай, какая судьба его ждет».
Мысли заметались в моем мозгу, точно крысы в трюме тонущего корабля. Вдруг меня осенило. «О, мой Император! – воскликнул я, театрально опускаясь на одно колено. – Это Вы, Вы послали мне видение! Как можно сомневаться в Вашем могуществе! Это Вы послали мне все мои видения!»
Он скорчил такую грозную гримасу, словно держал в руках меч, – и, будь это действительно так, он наверняка раскроил бы мне череп. Затем улыбка вновь вернулась на его лицо. «Ну конечно, – произнес он негромко. – Ты все понял. Это я послал видение. Не стану объяснять зачем: тайна слишком глубока для тебя».
«И последнее видение – о судьбе Корбилиана – тоже было послано Вами. Вы показали мне, что решили не убивать чужестранца, но обречь его на медленную, мучительную пытку, более жестокую, чем смерть».
Улыбка Кванара Римуна померкла. Неужели я переиграл? «Разве чужака не казнили? – возмутился он. – Разве куски его тела не разослали во все концы Империи, по одному на каждый остров?»
«Ваше Величество слишком мудры и дальновидны. – Я отвесил поклон. – Вы сослали его в восточные земли, мой господин, наложив на него проклятие, чтобы он скитался по их безжизненным пустошам тысячу лет». Это было первое, что пришло мне в голову; до нас, обитателей столицы, доходили лишь отрывочные слухи о том, что творится на востоке.
«Ты все вспомнил правильно, кроме одной детали, – согласился Император. – На сто тысяч лет».
«О, вот как». – Я вновь поклонился.
Корбилиан выслушал все это не моргнув глазом, но я чувствовал, что ему смешно. «Приветствую твой гений, – обратился он к Кванару Римуну. – Убей ты меня – и мои люди повылезли бы из всех щелей, как тараканы. Но ты решил меня сослать. – Он вздохнул. – Умный ход. Теперь им никогда меня не найти, хотя ты, конечно, объявишь о моем отъезде. Правда, не скажешь куда, не так ли?»
«Ты ошибаешься. Я оповещу всех, что под охраной отослал тебя работать в каменоломнях западного архипелага. Пусть твои приспешники поищут тебя там».
Корбилиан поклонился, словно признавая его превосходство над собой. «Правду не будет знать никто, кроме тебя, – сказал он Императору. – И этого человека, конечно». У меня внутри все похолодело. Почему-то я вообразил, что мы с ним союзники, так как сражаемся против общего врага – нашего безумного властелина. Но больше я не был в этом уверен: истинные цели чужеземца по-прежнему были мне неведомы. «Если, конечно, ты не убьешь его, как я и предлагал», – добавил он.
«Сколько удовольствия получит ваш враг от моей смерти, о властелин! – поспешно вмешался я. – Как радостно видеть гибель того, кто разоблачил твои намерения».
Кванар Римун нахмурился: «Но тебе будет известно настоящее место его ссылки. Одно неосторожное слово, и его пособники ринутся туда. Нет, я не могу так рисковать. Ну конечно! Мы просто вырежем тебе язык. И отрубим руки».
«Тогда мне лучше умереть, мой господин!»
«И пусть предатель торжествует? Я этого не допущу!»
«Тогда я должен пойти и на другую жертву, – залопотал я. – Намек на нее содержался в одном из моих снов, но в тот момент я не понял, какое отношение к делу он имеет, однако теперь ясно вижу, что…»
«Что-то не помню, чтобы я посылал тебе еще какие-нибудь сны, возразил Император, и под его взглядом я сжался, как сухой лист. – Но о какой жертве ты говоришь?»
«Служа Вам, о мой Повелитель, я совершил то немногое, что было в моих силах. Теперь я превратился в обузу для Вас. Так позвольте же мне уйти. Позвольте мне покинуть Цепь Золотых Островов не для того, чтобы скитаться в изгнании, но чтобы найти пристанище в таком месте, где секреты, известные мне, никогда не попадут в руки врагов Вашего Величества».
«Теперь я вспомнил сон, о котором ты говоришь, – ответил Император. Да, определенно помню. Удаленные берега восточных островов».
«А для меня?» – переспросил я.
«Я уже сказал».
«Но разве эту судьбу Вы уготовили не для него, Ваше Величество?»
«Конечно. Но теперь я вспомнил некоторые детали. Раз уж я должен послать какое-нибудь судно к берегам восточных островов, то нужно отправить на нем своего представителя, иначе люди будут недоумевать, куда направляется корабль. Ты и будешь этим представителем. Мы придумаем тебе какую-нибудь небывалую миссию: например, обращение жителей восточных земель. Организация восточного форпоста Империи. А этот злодей поедет в трюме. Когда прибудете на место, можете, разумеется, разойтись в разные стороны. Не в этом ли заключался истинный смысл твоего сна?»
«До мельчайших деталей», – немедленно согласился я, хотя меня такой поворот событий отнюдь не устраивал.
ГЛАВА 3
Могущественные руки
Какая бы сила ни помогла Гайлу пережить шторм, а потом еще и рассказать свою историю собравшимся в трактире жителям деревни, действие ее, по-видимому, подходило к концу: он выглядел все более и более изможденным. Когда первая часть его рассказа завершилась, Брэнног воспользовался наступившей паузой, сделал шаг вперед и, опершись о стол, предложил:
– Может, расскажешь остальное потом, когда отдохнешь? Гайл прерывисто вздохнул и откинулся назад – на этот раз отнюдь не ради театрального эффекта.
– Рассказывать уже нечего. Кванар Римун посадил нас на корабль, и мы покинули Цепь на следующий день. Матросы испытывали к нам не больше симпатии, чем к прокаженным, и, едва только на горизонте показался ваш континент, дали нам лодку и отправили в открытое море. Шторм уже начался. Думаю, они надеялись, что мы утонем. – Тут он протяжно зевнул и размазал по лицу соль – следы высохшей морской воды. – М-да. Неплохо было бы поспать.
– Я дам тебе постель.
– Не надо. Мне и этого хватит. Как хорошо, когда под ногами твердая земля. Я мог бы выспаться и на мраморной плите!
С этими словами он направился к одной из стоявших у очага скамей, свернулся на ней калачиком, точно кот, и тут же уснул. Сон его был глубоким, как у одурманенного каким-нибудь зельем человека. Едва он уснул, соседи Брэннога тут же принялись обсуждать его рассказ.
– Истории плести он мастер, – проворчал Гронен, один из старейших рыбаков деревни. За последние несколько часов страх избороздил его лицо морщинами сильнее, чем все прожитые им годы. – Но как-то все это сомнительно. Ты, Брэнног, как хозяин, скажи, что думаешь?
Брэнног пожал плечами.
– Его рассказ – неоконченная вышивка. Вопросов в нем больше, чем ответов. Император, о котором он говорил, возможно, и вправду сумасшедший. Если он и в самом деле верит, что обладает силой – магической силой, – то это прямое доказательство его безумия. Но этот человек, Корбилиан, тоже претендует на магическую власть. Все видели, что произошло сегодня на море?
Утреннее солнце уже полностью вступило в свои права, и буря неожиданно прекратилась. Лишь редкие порывы ветра, проносившиеся время от времени за окном, напоминали своим шумом о былой ярости моря.
– Тут много говорили о снах, – подал голос Хенгром, ровесник Брэннога. – Может, то, что мы видели сегодня утром, нам просто приснилось?
– Я знаю, когда я сплю, – протестующе фыркнул Ярнол, и остальные с ним согласились. Все они испытали одно и то же.
Однако Хенгром не сдавался.
– Этот Гайл рассказывал нам о видении, которое якобы послал ему Император. Конечно, это была всего лишь уловка, причем совсем неплохая, но вот что мне хотелось бы знать: может ли один человек заставить другого видеть что-то определенное во сне или наяву?
Гронен издал звук, который должен был передать презрение:
– Я слыхал о странах, где за одни эти слова тебя казнили бы на месте.
– Но подумайте, – почтительно, но все так же настойчиво продолжал Хенгром, – если то, что мы видели сегодня утром, не было иллюзией, то как же тогда объяснить разделение волны надвое? Ведь она смыла бы всю нашу деревню до последнего камня.
– Я тоже полагаю, что нам следует придерживаться наиболее правдоподобного объяснения, – поддержал его Брэнног. – Иначе все, во что мы верим с самого рождения, рассыплется в прах прямо у нас на глазах. И потому я думаю, что лучше всего считать, будто этот человек, Корбилиан, нашел новый источник силы, о котором мы до сих пор не слышали. Прежде чем выносить окончательное суждение, мы должны узнать его часть истории.
Гронен кивнул:
– Не думаю, что мы вообще имеем право его судить. Быть может, нам лучше дать ему и его компаньону (я, впрочем, думаю, что этот Гайл скорее его слуга или даже раб) спокойно уйти отсюда. Пусть отдохнут и отправляются восвояси.
Ярнол шумно выразил свое одобрение:
– Пусть. Гайл заявляет, что его Император сумасшедший. Но, может быть, его просто взбесили претензии этих двоих на власть и могущество. Может, они сбежали с Цепи Золотых Островов, чтобы спастись от гнева Императора. В таком случае прятать их у себя глупо. Но Хенгром продолжал стоять на своем:
– Но раз уж они спасли нашу деревню от разрушения, разве мы не в долгу перед ними?
Спор разгорался. Послушав некоторое время, Брэнног решил положить ему конец:
– Самое меньшее, что мы должны для них сделать, – это выслушать. По-моему, они еще не сказали нам всей правды. Только когда узнаем все, будем решать, что делать. Гайл сказал, что в их планы входит поведать нам все без утайки. Можно сказать, они доверились нам. Проще простого было бы убить их сейчас, пока они спят, разве нет?
– Согласен, – произнес Гронен и прокашлялся с таким видом, будто хотел сказать, что именно это и предлагал с самого начала.
Люди начали потихоньку расходиться, зная, что, как только путешественники проснутся и будут готовы продолжать свой рассказ, Брэнног пошлет за ними. Заперев дверь на тяжелый засов (хотя теперь никакой необходимости в этом не было) и повернувшись лицом к комнате, Брэнног увидел Эорну, которая наблюдала за ним. Она предложила ему поесть, и он согласился, присаживаясь рядом со спящими.
– Спасибо, – тихо сказал он, глядя в огонь. Эорна не уходила. Он знал, что она слышала каждое слово, сказанное здесь сегодня, но не переживал из-за этого. В конце концов, женщины деревни тоже имели право знать, что происходит. Когда девушка наконец скрылась, его охватила дрожь. Сны. Легко им рассуждать о снах да о видениях, ниспосланных другими. Он снова с тревогой вспомнил кошмары Сайсифер. Она знала, что Корбилиан придет. Почему же он не сказал об этом односельчанам? Почему не признался? Они бы поверили. Но он знал почему: ему было страшно. Он боялся, что они тоже сочтут ясновидение его дочери проклятием. Рыбаки не верили в подобные вещи и потому боялись всего необычного, старались как можно быстрее его уничтожить. Вдруг новая мысль поразила его: Эорна. Он резко обернулся, но ее уже не было. Что она подумает? Поняла ли она истинный смысл слов Сайсифер? Теперь он злился на себя за то, что позволил ей присутствовать при разговоре.
– Эорна, – окликнул он двигавшуюся в полумраке фигуру, но, когда она выступила вперед, он увидел перед собой свою дочь. Чувство вины немедленно охватило его.
Она подошла и легко коснулась его плеча, словно залечивая какую-то рану. Он обнял ее одной рукой.
– Она твоя любовница? – полушутя спросила дочь. Он тут же ощетинился, и девушка пожалела о сказанном.
– Нет, – ответил он, но потом все-таки улыбнулся: – Зачем ты встала, спала бы еще.
– Выспалась. Я слышала голоса. Кто эти люди? – Она рассматривала фигуры спящих безо всякой тревоги, но с видимым изумлением. Путешественники в Зундхевне были редки, особенно зимой.
– Их забросило сюда штормом. Повезло еще, что живы остались. Мы пригласили их отдохнуть.
Он встал с намерением увести ее из комнаты, но она выскользнула из его объятий и подошла к очагу. Бросив беглый взгляд на Гайла, который, по-видимому, не произвел на нее особого впечатления, она всмотрелась в лицо Корбилиана и отпрянула.

Читать книгу дальше: Коул Аллан - Омаранская сага - 1. Место средь павших