Петров Михаил - Гончаров влезает в аферу - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Баюканский Анатолий Борисович

Черный передел. Книга II


 

Здесь выложена электронная книга Черный передел. Книга II автора, которого зовут Баюканский Анатолий Борисович. В библиотеке rus-voice.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Баюканский Анатолий Борисович - Черный передел. Книга II.

Размер файла: 394.82 KB

Скачать бесплатно книгу: Баюканский Анатолий Борисович - Черный передел. Книга II



OCR Larisa_F
«Черный передел. Книга II»: Эксмо; Москва; 1995
ISBN 5-85585-225-3
Аннотация
Роман Анатолия Баюканского, написанный в остросюжетной форме, рассказывает о десяти последних годах жизни страны, развале Советского Союза и силах, стоящих у истоков этого развала. Это не только повествование о личной жизни Брежнева, Горбачева, Ельцина, но и рассказ о потрясениях простых людей; о зарождении и развитии мафиозных структур, развале страны, переоценке ценностей, крови и слезах. Это рассказ о «черном переделе» великой страны.
Анатолий Борисович Баюканский
Черный передел
Книга вторая
* * *
Тот, кто считает, что самая надежная связь в мире – оптико-волоконная, сильно ошибается. Самая четкая связь – тюремная, когда исключается воровство и искажение сведений, когда каждый, подавший «голосок», несет личную ответственность за сказанное. Во всех российских тюрьмах, КПЗ, пересыльных пунктах, самых дальних северных лагерях, куда обычная почта идет месяцами, безупречно действует беспроволочный тюремный телеграф – «записки», проще говоря, «малявки» и сведения «с голоса». В этих незримых архивах сведений о преступном мире намного больше, чем в компьютерной памяти Петровки, 38.
Передача «малявок» и сведений «с голоса» – не современное изобретение. Если в далеком прошлом политзаключенные «разговаривали» друг с другом способом перестукивания, то осужденные, так называемые «бродяги», пользовались «малявками». Это были очень важные документы. Например, по получении «семи малявок» можно было казнить доносчика. Но не дай Бог подать ложную «записку» – казнь ожидала самого подателя.
Одной из первых, где стали возрождаться старые воровские традиции, была знаменитая елецкая тюрьма строгого режима, именуемая в простонародье «крыткой». Славилась «крытка» особо жестоким персоналом надзирателей и контролеров, посему и пользовалась дурной славой. Здесь надзиратели были подобраны из среднеазиатов, которые по малейшему поводу, без разбора лупили зеков резиновыми дубинками; за малейшие провинности начальство подолгу держало заключенных в сырых карцерах, оставшихся еще от царского времени, в ШИЗО, откуда провинившихся выводили под руки, упрятывали в подвальные камеры и в стальные клетки, как зверей. И даже деньги, так называемый уголовный «общак», не просачивались за ограду елецкой «крытки».
Заключенный Алексей Русич уже попривык к своему отчаянно безнадежному положению, ибо находился в воркутинской «девятке» третий год. Считал, что ни хуже, ни лучше ему не будет. И однажды летним днем, когда мириады комаров пробудились от зимней спячки, его вызвали к начальнику лагеря.
– Собирайся, Русич, – спокойно проговорил начальник, – жаль мне тебя, но… – развел руками. – Не я хозяин.
– Куда собираться, гражданин начальник? – Русич знал, что начальник лагеря снисходительно относился к зекам, отбывающим сроки за «экономические преступления».
– Затребовали тебя в Елецк, на доследование, наверное. В «крытку». Хвост, видать, дальше потянулся. Завтра в этап пойдешь…
До поздней ночи утешали Алексея сотоварищи по несчастью, но тревога не исчезла. Уже свыкся со здешними порядками, нашел общий язык с бригадой, ладил с контролерами и охраной, а там… Особенно страшила неопределенность. Даже бывалые «воры в законе», буквально вызубривавшие уголовный кодекс от корки до корки, не могли уразуметь, почему заключенного отзывают из лагеря в тюрьму, а не наоборот. Тем более непонятно, что до конца срока Алексею оставалось более двух лет и мера пресечения была четко обозначена в приговоре.
Все вскоре выяснилось. В елецкую «крытку» Русича доставили в «столыпинском» вагоне, потом от вокзала до тюрьмы – в «воронке». И здесь, в канцелярии, подтвердили, что у следствия возникли кое-какие вопросы по Старососненску, а город находился всего в двух часах езды – удобно вызывать свидетелей и потерпевших.
И все равно в глубине души Русича тлела, то разгораясь, то вновь угасая, крохотная надежда – всезнающие лагерные «ботало» раззвонили по лагпунктам будоражащую весть – в стране, по указанию новых властей, начался спешный пересмотр уголовных дел «хозяйственников», которых, согласно слухам, «чалилось» в союзном ГУЛАГе аж 160 тысяч гавриков – целая армия бывших директоров заводов и совхозов, инженеров, снабженцев, предпринимателей и коммерсантов. Якобы то, за что они «сели», нынче вообще не только не преследуется, но и всемерно поощряется.
Ровно неделю мучился Русич в неопределенности. О нем будто бы забыли. И когда отчаяние начало овладевать им, контролер пригласил его пройти в канцелярию. Заветное слово «с вещами» произнесено не было. Выходило, что о переводе его в иное место заключения речь пока не шла. В ленинской комнате Русича ждали трое гражданских. Еще не начиная разговора, один из них представил спутников: «Депутаты облсовета». Сам назвался прокурором. Допрос больше походил на застольную беседу, правда, вместо горячительного на столе стоял электрический чайник, чашечки и варенье. Варенье в тюрьме!
– Мы внимательнейшим образом просмотрели ваше уголовное дело, – начал прокурор весьма не прокурорским тоном, – о том, как велось следствие в отношении вас, поговорим позже. Хотелось бы спросить, почувствовали ли вы собственную вину? – Прокурор посмотрел в лицо Русича усталыми глазами, дружелюбно кивнул ему, дескать, не робей, но и говори обдуманно, не лезь в бутылку, словно давным-давно знал характер Алексея Русича.
Ох, как вовремя сделал сей малоприметный жест! Русич уже было собрался по привычке с гневом и горячностью обрушиться на всех и вся. Однако после жеста прокурора опомнился и заговорил совсем иным тоном, как, бывало, «учили» профессионалы уголовного мира, «пустил слезу»:
– Да, гражданин прокурор, – заговорил совсем чужим голосом, в душе проклиная собственную слабость, – там, в Воркуте, полностью осознал я свою вину перед государством, перед народом. Виноват. Как говорят, «молодо-зелено». Сегодня понимаю: «Закон для всех граждан один».
– Однако в уголовном деле мы нашли совсем иные интонации, – вмешался в разговор один из депутатов, совсем молодой, видимо, на демократической волне взлетевший к вершине власти, – вы гневно обличали партийную верхушку предприятия, города, наконец. Неужели вы перестроились в заключении?
– Вот когда вы там побываете, то… – начал было заводиться Русич. Но, поймав предостерегающий взгляд нежданного ангела-хранителя, замолчал, прервав фразу на полуслове. – Извините, погорячился.
– Товарищи! – мгновенно отреагировал прокурор, предвидя осложнения между заключенным и депутатами. – Нельзя же сравнивать показания «до суда» и «после суда». Там, – кивнул в сторону зарешеченного окна, – жизнь осмысливается совсем по-иному.
– Давайте говорить откровенно, – взял слово второй депутат, седовласый, солидный, наверняка из старой партийной гвардии, – нам нужно пока выяснить одно, осознал свою вину гражданин Русич или нет.
Наконец-то Русич все окончательно понял: «тюремные ботало» оказались правы. Идет пересмотр дел «хозяйственников». Перед ним люди, принадлежащие к разным ветвям власти, и от того, как он себя поведет, зависит мера пресечения… Об освобождении даже помыслить боялся. И, чтобы никого не раззадорить, снова «пустил слезу», начал твердо держать марку «прозревшего», видя, как седовласый одобрительно поддакивает ему, а желторотый юнец молчит, внимая его покаянным словам.
Ничего толком не объяснив Русичу, комиссия важно удалилась. Обычно следствие до суда и особенно в момент пересуда длится в нашей стране нестерпимо долгие месяцы. Однако в деле Русича все было наоборот. Словно в решении его дальнейшей судьбы принимала участие некая высшая сила. Ровно через три дня, а именно 26 июня 1986 года, Русич был вызван в канцелярию «крытки», где лично начальник тюрьмы объявил во всеуслышание, что с завтрашнего дня гражданин Русич, отбывающий срок за хозяйственные преступления, освобождается досрочно «за добросовестный труд во имя Родины и за примерное поведение». Взглянул на зека и осекся. Русич стоял недвижимо, потупив взор.
– Ты что, Русич, недоволен? – сощурил жесткие глаза начальник тюрьмы. – Может, понравилось у нас? Толкуй, сделаем поправку. – Переглянулся с писарями и громко захохотал.
– Извините, гражданин начальник, – вновь обрел дар речи Русич. – Я обалдел от радости.
– То-то, – смягчился начальник, – валяй, собирай манатки. Завтра будешь сам добывать себе хлеб…
Наверное, никогда в жизни время не тянулось так медленно, как в эту последнюю тюремную ночь. Алексей Русич ни на минуту не сомкнул глаз. Тускло светила забранная проволокой лампочка, выкрашенная в синий цвет; она отбрасывала блеклые тени на сокамерников: бывшего главного инженера тракторного завода и бывшего главбуха треста столовых и ресторанов. Эти люди тоже были осуждены за хозяйственные преступления и тоже ждали решения своей участи. Лица их, освещенные синим светом, казались мертвыми.
Подложив руки за голову, Русич напряженно смотрел в угол камеры, представлял, как встретит его воля. Господи! Человек дорожит свободой и волей только в двух случаях. Когда лежит на больничной койке и когда находится в заключении, отрезанный от нормального мира. Еще он думал о превратностях судьбы: Бог наказывает испытанием и Бог прощает. Еще несколько дней назад он, человек под номером, одетый в робу зека, тащился по болотистой тропе, съедаемый заживо комарами, на лесоповал. А завтра? Что будет с ним завтра? На воле, по слухам, все переменилось.
Недавно к ним в северную «девятку» доставили под усиленным конвоем странного вида человека – политического заключенного. Такое было в «девятке» впервые, тут отбывали сроки уголовники. И вдруг… Даже тюремный «телеграф» ничего не успел сообщить о новом обитателе первого барака, с которым почему-то сам начальник лагеря поздоровался, как с равным, за руку. Вскоре все выяснилось. Оказалось, что новоявленный зек работал личным поваром у самого Генерального секретаря ЦК КПСС Черненко, был давно с ним знаком. И вдруг… Как-то в гости к Константину Устинычу приехал министр внутренних дел генерал Федорчук. День был субботний, и намечалось обычное широкое застолье. Федорчук привез Генеральному в подарок огромного сома, которого якобы самолично выловил. Повару приказал обжарить рыбу, что и было сделано. Один из охранников, что всегда снимал пробу со второго блюда, отведал жареного сома, похвалил. А когда рыбы поел Генеральный, то вскоре слег. Врачи констатировали сильное отравление. А вскоре и вовсе дал Генеральный «дуба». Тогда-то и взялись за повара. Судила его при закрытых дверях «тройка» военной коллегии. Приклеили десять лет лагерей усиленного режима.
Зеки в «девятке» долгое время не давали проходу бывшему шеф-повару, насмехались над ним и его хозяином Черненко.
Нынче на смену больному Черненко пришел вполне здоровый лидер – Генсек Михаил Горбачев, ошеломивший весь народ смелыми речами и обещаниями все перекроить и перестроить. Он как-то ловко и в нужный момент вынырнул из-за широких спин престарелых советских вождей. Как давным-давно заведено в России, почивших в бозе вождей положено хаять без устали, взваливая на них вину за все промахи и преступления прошлых времен. Однако Горбачев никого поначалу не ругал. Он просто объявил на всю страну о том, что станет родоначальником нового передела. Что так, как прежде, жить больше нельзя. Началась перестройка. Русич, помнится, слушая диковинные рассказы людей с воли, с удивлением вспомнил, еще во времена царя Александра II все происходило почти как сегодня. Он читал, что и тогда в ходу были термины «перестройка», «гласность»; что открывались новые журналы и газеты. Позже нечто подобное случилось во времена царствования Никиты Хрущева, в пору, названную «оттепелью». И что же дальше? Ладно, поживем – увидим. Письма из дома мало что проясняли, в них были непонятные слова «плюрализм», «консенсус», намеки на то, что тоталитарной системе круговой поруки и всеобщего распределения приходит конец.
– Ты хотя бы вздремнул, Алексей! – Сосед по нарам Иван Глызин, все еще могучий мужик, тело словно перевито мускулами, приподнялся на локте. – Правда, говорят, сюда ворота широкие, отсюда узкие. Я тебя отлично понимаю, уже неделю дрожу, как школьник перед поркой. Сколько горя перенес в лагере, сколько безвинных мучений, а теперь… Воля! Как пугающе звучит слово. «Там» все будет по-иному.
– Вот освобожусь, отыщу эту сволочь, на которой пробы негде ставить и… – Русич осекся. – Морду бить не стоит, вновь упрячет за решетку, а высказать все, что накипело на душе за эти годы, нужно всенепременно. Ежели не убить, то хоть душу черную ранить.
– Смотри, Алексей, на воле-то не больно распускай свой русско-кавказский темперамент, – посоветовал Глызин, дружески глядя на сокамерника. Уважал крепко: Алексей даже в «крытке» не терпел малейшего нарушения законности, приводя в легкий шок контролеров. Даже вчера, когда стало известно об его освобождении, Русич кинулся было писать рапорт начальнику тюрьмы, завидя, как конвоир пнул прикладом заключенного.
– Учат меня, учат, – сокрушенно проговорил Русич, – а я все равно сую башку в ярмо или под чужой кулак, но… Теперь буду умнее. Обещаю.
– И своего крестника Щелочихина обходи за версту, – продолжал напутствовать его Глызин, – не то вгорячах еще подведешь его «под красный галстук».
– Нет, Иван, я, ежели случай представится, Щелочихину как «богатому налью».
Два «хозяйственника», Русич и Глызин, познакомились здесь, в «крытке», разговорились не сразу, почти сутки молчали, приглядывались друг к другу, обменивались краткими фразами, а когда поняли, что опасаться друг друга нечего, стали изливать душу. Оказалось, что попали они в тюрьму безвинно. Иван Глызин был главным инженером тракторного завода. Как заведено, занимался постоянным обменом, теперь это называют заграничным словом «бартер», по указанию горкома партии, обкома и облисполкома, а порой и главка полуофициально менял тракторы на лес, трубы, шифер, бумагу и даже на бананы и апельсины. Последние, естественно, прямиком развозились по квартирам местной «элиты». Все было шито-крыто, на Глызина сыпались поощрения, ордена и звания. А народ наш хоть и долго молчит, но все прекрасно видит. И по письмам трудящихся приехала из Москвы Государственная комиссия, потянула за ниточку, и… «загремел» Глызин как миленький в места не столь отдаленные аж на шесть с половиной лет. И вот теперь, как и Русич, был вызван на пересуд.
– Скажи, Алексей, с какими чувствами лагерь покидаешь? – поинтересовался Глызин.
– И хочется, и колется! – откровенно признался Русич. – Мы же теперь с тобой на всю оставшуюся жизнь «меченые», любой обыватель, любой чиновник будет пальцем в нашу сторону тыкать.
– А есть кому встретить?
Русич помолчал. Разве что Булатов, сводный братишка. Жена за время его отсутствия ушла к другому. Сын… Ни слуху ни духу, даже родичи предпочитают умалчивать об Игоре. Значит, дело у него швах.
– Оно и к лучшему! – понимающе проговорил Глызин. – А вот у меня все сложней. Жена, как меня загребли, отказалась от мужа-зека.
– Стерва! – изрек Русич со свойственной ему прямотой.
– Эй, товарищи фраера! – поднял всклокоченную башку с плоской, как блин, подушки третий обитатель камеры, уголовник по кличке «Сенька». – Чего разболтались? Тише дышите, не то вспугнете кукушку.
Оба разом замолчали, разом подумав о том, что, вероятно, и в «крытке», в камере для тех, кто шел на пересуд, имеются «уши». «Сенька», в отличие от них, был человеком лагерным. Сколько себя помнит, почти всегда, как он выражался, был «при месте». Тюрьма, лагеря для него были родным домом. Обычно после очередной отсидки «Сенька» пребывал на свободе до зимы и, как делали в прошлом каторжники, к холодам преспокойно возвращался «под крышу», совершив нарочно мелкую кражу или разбив витрину крупного магазина. Странно, но именно этот бестолковый и бесталанный малый, в жизни не проработавший ни единого месяца, за неделю научил крупных хозяйственников, прошедших школу социалистической экономики, как нужно безбедно жить, как отпугивать следствие, как в тюремной камере без хлопот занимать место «у главного подъезда», то есть у окна, а не у параши.
«Сенька», не получив ответа, снова уронил голову на подушку. Наконец-то утихомирился и Глызин. А вот Русичу все никак не удавалось заснуть. Уже тихо вползала в камеру узкая, с ладонь, полоска света из забранного решетками и деревянным козырьком окна, а он все ворочался и думал, думал. «Итак, кажется, все идет как нужно. Судьба повернулась к нему лицом. Еще немного, и он выйдет на свободу, вдохнет чистого воздуха, так непохожего на воркутинский. Отныне и навсегда Россия будет для него не мачехой, а настоящей заботливой матерью. Наверняка исчезнут из нашей жизни обман, подлость, ставшая нормой, продажность сверху донизу, христианская добродетель возвернется на православную родину. Разве не об этом мечтали они с Анатолием Булатовым у костра, что когда-то каждый вторник зажигали на пустыре?»
Постепенно мысли Русича от вселенских масштабов перешли на более близкие и доступные круги. Стал вспоминать родню, друзей-товарищей, будто уже повстречался с самым любимым человеком на свете – мамой Зиной, обнял сына Игоря, Толю Булатова, свою бывшую жену Галину Ивановну, коей сегодня готов простить все. Однако невольно по-блатному скрипнул зубами, увидев мысленным взором самодовольную улыбающуюся рожу Петра Кирыча Щелочихина. «Любопытно, как этот перевертыш сейчас себя чувствует? Вероятно, и при новой власти не больно-то бедствует. Вот сволочь! Ведь его законное место здесь у параши…»
Под утро Русич все-таки чуть-чуть смежил веки. И буквально, как ему показалось, через минуту вздрогнул, заслышав знакомый каждому заключенному топот надзирательских сапог по стальным плитам тюремного коридора. Поднял голову и Глызин. Алексей, мигом вспомнив, какой сегодня знаменательный день, соскочил с нар, торопливо начал одеваться.
– Русич! С вещами на выход!
Словно в дивном сне шел он бесконечными коридорами, мимо затаившихся дверей камер, мимо надзирателей и контролеров, мимо уборщиков-зеков, что с завистью поглядывали ему вслед. Он не замечал, как через каждые пятнадцать метров отпирались и запирались за ним автоматические двери. Сердце бухало в груди, как после марафонского забега, кровь стучала в висках, мысль словно застопорилась на одной фразе: «Быстрей бы, быстрей!»
Оформление документов, возврат отобранных при аресте личных вещей, вполне дружелюбное напутствие начальника тюрьмы, выдача денег заняли около двух часов. Русич словно со стороны наблюдал за происходящим. Очнулся, когда дежурный офицер, подмигнув ему, легонько подтолкнул в спину:
– Ну, чего замер? Валяй, выкатывайся на волю! И больше сюда не попадай, хуже будет!
Держа на весу полупустую сумку, едва сдерживая дрожь в коленях, Русич сделал еще несколько шагов по бревенчатому тротуару и очутился за тюремными воротами. «Крытка» будто вытолкнула его из своего чрева. Тюрьма находилась на одной из главных улиц древнего города, и Алексей сразу очутился в гуще людей. Он остановился, пытаясь справиться с головокружением. Впереди, в дальнем конце старинной улицы, золотились купола высокого Воскресенского собора. Величие и магия храма словно притягивали взоры людей. Собор был виден, как говорили, с любой точки города. Смахнув внезапно набежавшую слезу, Алексей подумал о том, что было бы правильно пойти в собор и, преклонив колена, возблагодарить Бога, ибо только человек, освободившийся из заточения или избавившийся от верной смерти, может познать истинную цену свободы. Но почему-то отвернулся от храма.
Нужно было куда-то идти, ехать, бежать, а Русич, обалдевший от сладкого ощущения свободы, обилия людей, все еще стоял у края тротуара, машинально, в который раз, ощупывая влажной ладонью в кармане «дорожные», тридцать два рубля с копейками – своеобразный дар за годы отсидки…
В родной задымленный Старососненск Русич приехал на электричке на следующий день ранним утром, вдохнул полузабытый запах заводской окалинки и задохнулся от подступившего волнения, завидев знакомый автобус «Кубань», следующий по маршруту: вокзал – «Пневматика». Захотелось, забыв обо всем на свете, рвануться к дверям автобуса, втиснуться в гущу работяг, но… Что его ждет на родной «Пневматике», где теперь он чужой? Надобно все еще спокойно обдумать, куда поначалу отправиться – домой или нанести визит человеку, который отправил его в тюрягу, в воркутинскую «девятку»? Русич явственно представил себе вытянувшееся от удивления лицо Петра Кирыча при виде его и решился ехать на завод.
Возле главных проходных, не в силах унять боль в висках, Русич остановился, пропуская утреннюю смену. Обратил внимание на новшество, о котором говорили еще лет десять назад: в каждом проходе стояли турникеты, так что пройти на территорию без пропуска теперь и ему не удастся. Оглядел лица вохровцев, ища знакомых. Нет, все были новые люди, одетые в одинаковые защитного цвета гимнастерки. Правда, один усач пенсионного возраста вроде бы прежде работал в проходной. Алексей хотел пройти мимо, но тот не только смело остановил его, но и, взяв за локоть, отвел в сторонку.
– Пропуск?!
– Меня не было тут два с лишним года, и я… Словом, позвоните главному инженеру, он меня знает.
– Хорошо. Как фамилия?
– Русич. Неужели вы меня не помните? Я же тут многие годы работал начальником отдела? – Обида сжала горло. Наконец вохровец повесил трубку, сказал вежливо:
– Товарищ Русич. Главный инженер сейчас сам к вам выйдет. – И полушутливо, с укором погрозил Русичу пальцем. – Здорово вы меня подразыграли.
Черных вышел из дверей заводского управления буквально через три минуты. Ничего не говоря, обхватил Русича за плечи тяжелыми лапищами, повел прочь от проходных. Так они и шли, два немолодых человека, как два брата, провожаемые удивленным взглядом вохровца.
Столовая возле ворот автопарка, куда в прежние времена забегали работяги, чтобы перед обедом пропустить стаканчик красного винца, была полупустой. Сели за столик. Черных тотчас заказал обед, любовно и в то же время придирчиво оглядел Алексея:
– А что, ничего. Ты, брат Леха, даже поокреп в плечах, лицом, правда, зело бледен, однако, как разумею, сие есть сущая ерунда, были бы кости, мясо нарастет. Главное, ты – на свободе!
– Спасибо перестройке! – серьезно ответил Русич. Нетерпеливо спросил: – Какие новости на «Пневматике»? Поди, ни одна живая душа обо мне и не вспомнила за эти годы?
– Ты дома-то хоть был? Или прямо сюда?
– Угадал, медведь, в лагерях душа изболелась, представляешь, даже во сне конвейер видел. Дома еще побуду, а на «Пневматике»…
– Узнаю чудика, – не поднимая глаз, проговорил Черных. – Н-да, каторга тебя, видно, мало чему научила. О себе по-прежнему не думаешь.
– Помнишь старую комсомольскую песню: «Была бы страна родная».
– Фанатик! – Черных хрустнул пальцами, поднял глаза на старого приятеля. – Поди, гадаешь, на месте ли твой черный крестник, Петр Кирыч?
– Читаешь мои мысли.
– Новый у нас, брат, директор. Давай биться об заклад, что не угадаешь, кто.
– Наверняка Гуринович. Подхалимам при любой власти лафа! Не попал? Ну, тогда Возницын.
– Тепло, но не совсем, не жарко. Лады, не ломай голову, бессмысленно. Даже и в мыслях никто не таил, а вышло. Нами нынче управляет Нина Александровна Жигульская. Да, да, единственная во всей машиностроительной отрасли.
– Неуместные у тебя, медведь, шутки.
– Не до шуток. Поверь. – Черных глянул на оторопевшего Русича. Ожидал от старого приятеля чего угодно, но не этого. Алексей, чуть не смахнув на пол тарелку с жирным рассольником, вскочил на ноги. Черных едва успел схватить приятеля и бывшего сослуживца за рукав пиджака. – Куда, куда рванул? Сядь, говорю! Вот так-то лучше. Решил с ходу выразить протест, мол, кого на должность поставили? Нынче это, паря, шибко модно. Чуть что – все на улицу с лозунгами: «Долой!».
– Жигульская – прекрасный человек, но… Эдакий заводище, а во главе… – Русич затравленно обвел глазами соседей по столу. Никто даже ухом не повел в его сторону.
– Дело, паря, делают всюду технари, а управляют ими зачастую профаны. Но ежели честно сказать, Нина Александровна – толковая баба, круто дело повернула, заказы потекли еще не рекой, но уже ручейком. И она, пожалуй, не хуже Щелочихина разбирается в технологии. Я ее знаю.
«Знаешь, – внутренне возликовал Русич, – не лучше меня, это несомненно». Алексей придвинул тарелку с рассольником, постепенно приходя в себя, вряд ли смог бы сейчас объяснить, что сдернуло его с места.
– Успокоился, однако, и порядок, – удовлетворенно прогудел Черных, тоже принимаясь за еду.
– А этот… уголовник куда делся?
– Какой уголовник?
– Петр Кирыч.
– Эх, вижу, не исправляет тюрьма вашего брата-непоседу. Не научился ты и там, видать, тормозить на крутых поворотах. – Полюбовно укорил старого приятеля медведеподобный Черных, тяжело поднялся. – Ладно, доедай, а вечерком прошу к моему шалашу, обо всем и перетолкуем.
– Да я от любопытства помру до вечера! – взмолился Русич, бесцеремонно ухватил главного инженера за полу пиджака. – Скажи хоть одно, где нынче обитает мой черный крестник? Ну, не тяни.
– Все, Алеша, вершится в нашем мире по закону подлости, – тяжело вздохнул главный инженер. – Его бы на лесоповал, ан нет, теперь твой Петр Кирыч в гору пошел, самый главный, считай, в области, первый секретарь обкома. Осмысливай пока, а я пошел!
Русич, оглушенный и потерянный, долго сидел неподвижно, уставясь в тарелку. Рассольник давно остыл. Гуляш тоже. А зверский аппетит, с которым пришел в столовую, начисто пропал. Молодой официант с недовольным видом уже раза три прошел мимо, как бы говоря: «Дорогой товарищ! У нас тут не ресторан „Метрополь“, похлебал – и в сторону».
«Зарезал, как есть зарезал! – потерянно думал Русич. – А еще говорят, на земле, мол, есть справедливость. Нет ее и не было. Подлецы по чужим головам лезут вверх, а мы, мужики, тащим их на своих горбах…»
* * *
Агент ассоциации в Старососненске Павел Субботин знал все и вся. О прибытии в город после отсидки Алексея Русича ему доложили загодя. Вроде бы совершенно случайно заглянул «на огонек» сосед Пантюхин, поставил на стол традиционную бутылку, наверняка зная, сосед откажется и ему больше достанется. Сосед был, по его мнению, ангелом. Страшным ангелом с двумя лицами.
– Выпьем по случаю получки? – предложил Пантюхин писателю.
– Голова у меня сегодня не в полном порядке, – вежливо отказался Субботин.
– Можно, я у тебя просто так посижу? – Пантюхин уже деловито располагался в комнате, поняв, что нынче сосед вполне миролюбив. – Дома баба заживо съедает, когда прихожу с емкостью, а у тебя… хорошо – светло, тепло и мухи не кусают.
– Будь как дома! – Пантюхин пришел кстати, до него читал довольно скучную книгу, едва не заснул. Ко всему, понимал, приход Пантюхина означал появление новых городских сплетен, за самые ценные из них Субботин щедро платил.
– С вашего позволения! – Пантюхин откупорил бутылку, наполнив рюмку, придвинул к себе поближе сало, нарезанное на бумажке, три шоколадные конфетки. Приподнял рюмку на уровень глаз.
– За ваше драгоценное здоровье! – Выпил, закусил конфеткой.
– Интеллигентно закусываешь, – усмехнулся Субботин. – Кстати, откуда ты родом? – Субботин никогда не упускал случая, чтобы извлечь знания, которые могут пригодиться. Его мозг впитывал их словно компьютер.
– Э, ничего интересного! – махнул короткопалой рукой Пантюхин. – Местный я, из ближней к городу деревни, из Сселок, – охотно ответил Пантюхин. После рюмки язык развязался, все говорилось складно и гладко. – А знаете вы, товарищ писатель, Сселки – историческое место. Вижу, не знаете. Это здешняя каторжная родина. Во! Раньше в деревню эту ссылали, вот почему и назвали Сселки, ссыльные, значит. Да и теперь, считай, в каждом пятом доме бывшие да нынешние блатные проживают. А вы… – Пантюхин чуть не подавился куском сала. – Я слыхал, из столицы к нам переехали? Чудно как-то: из Москвы в нашу деревню.
– Я коренной москвич! – небрежно ответил Субботин, хотел «толкать легенду» дальше, но понял: Пантюхин уже и забыл про свой вопрос, углубился в изучение наклейки на бутылке. «Хм! Кто же я такой? – полушутливо подумал про себя Субботин. – Никакой я не москвич, просто-напросто космополит, гражданин мира. Рассказать бы этому потомственному уголовнику про сказочные города и страны, в коих он побывал, Пантюха бы умом тронулся». Стал припоминать, будто мысленно отвечал на вопрос соседа. «Родился в Западной Германии, в местечке под городом Дортмундом. Дед его бежал от большевиков из России, где был блестящим кавалергардом, а в Германии… мыл посуду в пивной, натирал полы в богатых домах. Выбился, однако, в люди. Сына своего отдал в университет, а оттуда – прямиком в разведшколу. Отец оказался удачливым агентом гестапо, дослужился до высоких чинов, да и нынче получает пенсию, какая в России генералам не снилась. Начинал с разведшколы и он… Уже числясь на службе в министерстве атомной энергетики, Субботин, естественно, по заданию лидеров Всемирной ассоциации, предложил советскому посольству в Берлине документы с грифом „совершенно секретно“. Его долго проверяли. Субботин не скрывал своего происхождения, и это решило дело. „Хочу помочь родине предков, – заявил он на тайном свидании, – чтобы не было новой войны“. Не торговался, согласившись на сумму, предложенную военным атташе. Каково же было его изумление, когда здесь, в Союзе, он вдруг поступил в распоряжение того же самого атташе, который… прямо как в сказке, оказался крупным резидентом ассоциации, обладал огромными связями в руководстве МВД и КГБ и, вполне естественно, взял под свое крыло выпестованного им агента.
– Ну, какие новости на «Пневматике», в городе? – с трудом отрешился от воспоминаний. – По глазам вижу, есть любопытные факты.
Пантюхин подался вперед, зашептал, будто его могли услышать на лестнице:
– Благодетель-то мой, Петр Кирыч, уговорил, видать, свою полюбовницу на крупный куш. Мне велел приготовиться, на той неделе поеду.
– Говори толком. – Субботин демонстративно вытащил из бокового кармана тугой бумажник, положил на стол.
– Автомашину пневмонасосов для тракторов в Среднюю Азию повезем, а там баш на баш. Мы им сгрузим пневмонасосы, а они нам – орехи грецкие, дыни и, сами понимаете, чистые «башли».
– И Жигульская согласилась?
– Там недавно наводнение вроде случилось, вот Петр Кирыч и «нарисовал»: мол, братская помощь от коллектива «Пневматики».
– Ты ради любопытства запомни место и время, когда сгружать пневмонасосы будете. Человек ты бывалый, глаз у тебя тюремный, острый, сразу отличишь «мужика» от «авторитета». Это очень важно. Понял?
– Да уж не дурней я паровоза! – слегка обиделся Пантюхин.
– Сколько дать на дорожку? – Субботин раскрыл бумажник. – Называй сумму.
– Ну, ежели не жалко, то… сотни три давайте.
– Получи, здесь ровно пять сотен. И держи крепко язык за зубами, а то…
– Не учите! – впервые огрызнулся Пантюхин. – Меня вы с Петром Кирычем и так «в коробочку» взяли, каждый пугает. Что, мне самому жизнь, что ли, надоела?
– Лишний раз напомнить не мешает. Еще новости есть? – Субботин внутренне ликовал: на Петра Кирыча уже накопилось столько компромата, что прижать его можно в любой момент, не отвертится.
– Русич к нам возвращается. Бывший начальник ОТК, – равнодушно сообщил Пантюхин.
– Тот самый, которого засадил твой босс?
– Угу! Сам засадил, сам и вытащил. – Цель? Смысл?
– Это для меня темный лес! – пожал плечами Пантюхин. – Велел только встретить возле тюряги, незаметно пасти, проводить до Старососненска, а потом… уговорить вернуться на «Пневматику».
– Зачем?
– Я-то этого чудика хорошо знаю! – Пантюхин гнул свое, ковырял в зубах, не замечая, что это коробит хозяина. – Русич не в жизнь не пойдет больше на «Пневматику».
– Куда же ему деться? Из зоны не всякий возьмет на работу.
– Он же из «чумной семейки», – небрежно отмахнулся Пантюхин. – Бродить лучше пойдет, а то и завербуется куда-нибудь на Север.
– А мы его заставим! – Субботин вдруг поймал счастливую мысль. – Слушай меня внимательно. Как только Русич приедет в Старососненск, ты… – горячо зашептал что-то в ухо Пантюхину…
* * *
Русич наконец-то собрался уходить из столовой, но кто-то легонько кашлянул у него за спиной, а на грязном столе, словно по мановению волшебной палочки, появилась «Столичная». Алексей обернулся и увидел человека при усах, в белом костюме.
– Извините, не имею чести вас знать, уберите бутылку.
– Приятно иметь дело с интеллигентным человеком, – удивительно знакомым голосом произнес незнакомец. Снял черные очки, отклеил усики, Русич даже качнулся на стуле.
– Пантюха? – ахнул Русич. – Неужто это ты? Экий денди. И самое удивительное, что еще не в тюряге.
– А на кой ляд двоим по одной статье чалиться? – Пантюхин преспокойно сел рядом. – Ты, кореш, лес валил в воркутинской «девятке», а я тут за тебя отдувался. Признаюсь, и не подозревал, какая подлая должностишка – начальник ОТК.
– Так ты… – Русич задохнулся от возмущения. – Меня – в лагеря, а должность – тебе. За верную службу. Эх ты, пес поганый. – Хотел было сграбастать Пантюхина за грудки, вовремя спохватился. Еще одно мгновение, и появятся ангелы-архангелы, возьмут под белы ручки и здорово-здравствуй, казенный дом!
– Слышал, ты досрочно освободился? – Пантюхин ловко откупорил бутылку, разлил в стаканы жидкость, от одного запаха которой у Русича еще сильней закололо в висках.
– Да, слышал, началась перестройка. – Русич не ответил на вопрос Пантюхина. – И впрямь мир перевернулся. Директорские подстилки руководят крупными заводами, мафиози, в лице твоего любимого шефа, – большое начальство, а уголовники типа Пантюхина контролируют качество.
– Дурень ты, Русич! – беззлобно проговорил Пантюхин. – Полный фраер. Ну, чего глотку рвешь, а? Кончай. Неужто сызнова на нары захотелось? То-то. И вообще, чего разошелся? «Пневматика» нынче работает дай Бог, премии косяками идут, а вся отрасль едва концы с концами сводит. Правда, с орденскими знаками промашка вышла, а я так мечтал хотя бы «Знак Почета» отхватить. Ничего, Петр Кирыч обещал, а он свое слово крепко держит. – Дурашливо хихикнул.
– Слушай, канай отсюда по-хорошему…
– Псих ты, Русич. Чего квакаешь без толку? Ну, покалякали по-свойски, и будет! – Пантюхин рубанул ребром ладони по воздуху, как бы ставя точку в этом суматошном разговоре. – И знай да на ус мотай: Петр Кирыч тебя досрочно освободил, а я самолично тебя от самой елецкой «крытки» пас, чтоб никто в дороге не обидел. Уразумел? Ну, чего зенками-то хлопаешь? Сам по себе и чирей не выскочит. Петр Кирыч зла не помнит.
«Петр Кирыч! – ужаснулся Русич. – Как это я сразу не догадался? Досрочное освобождение Перевод из воркутинской „девятки“ в Елецк. Даже „воры в законе“ диву давались. Да и в „крытке“ депутаты и прокурор за уши его тащили, боялись даже, что откажется от пересмотра дела. Длинны, ох и длинны руки у Петра Кирыча Щелочихина. Выходит, и Пантюхин с бутылкой не вдруг рядом очутился. Не иначе и сейчас Петр Кирыч держит его на своей веревочке. С этой шатией-братией надобно держать ухо востро».
– А я думал, кто же мне руку протянул? – чужим голосом заговорил Алексей, яростно ненавидя себя в эту минуту. – Оказывается, Петр Кирыч вспомнил о невинном. Ну, ежели увидишь директора, передай от меня большую благодарность, – снова чуть не сорвался на привычный язвительный тон Русич.
Пантюхин придвинул покрасневшее от водки лицо, и Русичу сделалось не по себе. Прямо на него глядели глаза холодного убийцы – жестокие, беспощадные. Теперь-то Алексей не сомневался, что именно он, Пантюхин, почти пять лет назад по приказу шефа Петра Кирыча пырнул его в подъезде острой заточкой.
– Человек – букашка, его запросто можно по стене размазать. Понял?
– Понял, понял! – Русич невольно отпрянул от собеседника.
– Желает тебе Петр Кирыч заново руку протянуть, не гнушается. С самого верха на тебя взирает. – Пантюхин показался Русичу необыкновенно серьезным. Откуда было ему знать, что тот боялся не выполнить во всей полноте задание своего хозяина.
– Прав ты, Пантюха, – более ровным голосом заговорил Русич, – сильно поумнел я в зоне. Стиранули меня там. А что хочет от меня получить наш уважаемый шеф? – Русич решил пойти напрямую, отлично понимая, Пантюха не из тех людей, что ценят дальний подход, сам мучается, видимо, не зная, как толком подойти к нему. Ведь не за красивые глаза столько добра сделал ему Петр Кирыч?
– В мыслях шефа не копался, не моего ума это дело, – Пантюхин заметно обрадовался, голос его потеплел. – Мы с тобой нынче вроде как свояки, оба чалились, посему хочу толкануть дельную мыслишку: будешь снова рыпаться, искать концы, поплывешь по течению, под лед. Да опомнись ты, чумной, кто прет с кулаком супротив паровоза? А шеф поможет забыть прошлое, отыщет подобающее теплое местечко, устроит с харчами, с «бабками», да и крышу даст.
– Хочу вопросик тебе, Пантюха, кинуть.
– Валяй, у меня не заржавеет. – Пантюхин не поднял глаз на Русича, стал разливать остатки водки по стаканам. Однако по легкому румянцу, по трясущимся рукам Алексей понял, посланец шефа жадно ловит все его вопросы, ждет их.
– Ты от имени Петра Кирыча со мной разговор ведешь или… Может, сам контакт установить желаешь, а? Дело-то о покушении в следствии до поры сохнет.
– Эй, мужичок! – Пантюхин поманил официанта, который, словно борзая, сорвался с места. – Сообрази-ка нам, грешным, бутылочку портвейна подороже, с картинками.
– Извините, но… – официант беспомощно развел руками. – У нас согласно общего постановления продажа спиртного только после двух часов. Ходят тут всякие… общественный контроль, из «легавки». Как засекут…
– Слушай, малый, – прищурился Пантюхин, – меньше трави баланду, тащи портвейн, а с контролем я живо разберусь. Повторять не привык.
– Вас понял, несу!
Пантюхин ехидно хмыкнул, показав глазами Русичу на соседний столик. Двое мужиков тайком под столом разливали водку по стаканам.
– Так всю жизнь и обманываем друг друга! – печально резюмировал Русич. – Чего это люди пить по-человечески боятся?
– Эх ты, ванька, – мотнул кудлатой башкой Пантюхин, – отстал от жизни. Ладно, объясню. Наши новые вожди – товарищи Горбачев и Лигачев, слыхал про таких?
– Краем уха.
– Так вот. Каждый у нас, брат Русич, своего ваньку валяет. Один коммунизм обещает послезавтра, другой, а ну их! Тоже мне, удумали народ наш пропитой оздоровить. Борьба с пьянством и алкоголизмом! – поднял вверх искривленный палец. – Херня все это! Последней радости лишить хотят. Пить после двух, жрать после трех. Давай еще по малой. И тару под стол. – Пантюхин налил еще по рюмке, сунул бутылку под ноги. – Итак, спрашивай все, что интересует. Я сразу и отрежу. Потому как поручение имею! Валяй, да поживей! – Пантюхин будто и не пил вовсе. У Русича создалось впечатление, что чем больше он употреблял спиртного, тем трезвей становился.
– Ты же сам сказал, Пантюха, даром и чирей не вскочит. Толкуй прямо: чем заслужил сии милости от Петра Кирыча? – с пьяной решимостью спросил Русич, едва удерживаясь от искушения налить еще. – Что, наконец, от меня вам нужно?
– Смирить гордыню, прийти к Петру Кирычу с покаянной, не для откоса глаз, а с чистой совестью. Все! – Пантюхин резко встал, выхватил из кармана пачку смятых десятирублевок, швырнул на стол. На мгновение приостановился, ожег Русича ненавидящим взглядом. – Жди дома у Булатова. Тебя найдут, когда пора придет.
– Погоди-ка, Пантюха, а ежели я оборву концы, скроюсь из Старососненска?
– Поддержку потеряешь, а без нее… Не забывай, ты вечный зек, кто на работу возьмет? А наша подмога распространяется только на нашу территорию. Эх, и желторотый ты еще, Русич. Учти, Петр Кирыч обрывать концы и рвать когти не советует…
Русич вышел из столовой, пошатываясь не столько от выпитого, сколько от того, что ни черта не понял из сумбурного, но, несомненно, важного разговора. Явно, Петр Кирыч его «пасет»; явно и то, что он для каких-то целей нужен ему. С трудом сводя мысли воедино, Русич добрел до сквера, отыскал свободную скамейку в тенечке, сел и, стиснув голову руками, стал соображать, как быть дальше. Прикрыл глаза. Сколько продолжалась его дрема – минуту или час, не знал.
– Гражданин! Ты что, правил не знаешь? – слова падали с высоты, били прямо в темечко. – Кто пьет днем?
– В чем, собственно, дело? – Алексей поднял голову. Перед ним стоял милицейский старшина. Сердце Русича сжалось. В лагерях приобрел жалкую привычку: при виде не только начальника режима, но и любого конвоира хотелось согнуться в три погибели.
– Документы!
– А по какому праву? Разве я нарушил закон?
– Бомж? – прорычал старшина. – Давай документы, да поживей!
– Зачем нервничать? – Русич покопался в кармане, не сразу отыскал в ворохе бумаг справку об освобождении. Милиционер долго вертел ее в руках, даже на свет зачем-то посмотрел. Затем, приложив руку к козырьку, предложил тоном, не терпящим возражений:
– Пройдемте, гражданин!
– Куда?
– В отделение, там разберемся.
– Я бродяга, а ты шалава, мент проклятущий, сучье вымя! – Русич резко вскочил, с силой отпихнул от себя ненавистного старшину. – Иди своей дорогой, жуликов лови! Зенки повылазили! Не видишь, человек освободился, волей опьянился, дома еще не был. Вали по-хорошему.
– Да ты, видать, законник! – процедил сквозь зубы старшина, зверея.
В тот момент, скрипнув тормозами, возле них остановилась милицейская машина, распахнулась дверца, молоденький лейтенант спросил:
– Есть проблемы, старшина? Нужна помощь? – сам уже выпрыгнул из кабины.
– Зек тут, товарищ лейтенант, больно нервный отыскался!
– А что делает?
– Крутой, видать, – повторил старшина, – на особо опасного смахивает, который во всесоюзном розыске. В отделение для выяснения личности идти добровольно не желает.
– Зачем наговаривать на человека? – Русич хотел все спокойно объяснить симпатичному лейтенанту, но увидел на его красивом свежем лице такое равнодушие, что понял: «Этот не поймет, не разберется». И ему вновь стало страшно. Вспомнились слова замполита в тюрьме, который, прощаясь, присоветовал: «Держись за волю, Русич! Твое место там, а не за „колючкой“.
– Ну, бомж, идем по-хорошему или помочь тебе? – Лейтенант зашел сбоку, норовя схватить руку Алексея, заломить за спину, но силу применять не пришлось. Русич сам, послушно, как корова на веревке, пошел к задней дверце патрульной машины…
* * *
Анатолий Булатов, председатель заводского комитета профсоюза Старососненского металлургического комбината, с большим трудом досидел до конца городского пленума. Председатель облсовета, недавний работник обкома партии, вышедший на пенсию, кстати и некстати склонял его фамилию, как бы заведомо направляя раздражение и гневный пафос на единственного отступника, который вместо того, чтобы держаться «генеральной линии» ВЦСПС, взял да записался в какую-то Демократическую партию России, отправив по почте в райком свой партбилет да еще с заклеенным силуэтом любимого вождя. Узнав об этом кощунстве, зал возмущенно загудел на разные голоса: «Предатель!», «У нас одна партия – коммунистическая!», «Не нравится – дуй в Америку!». За снятие Булатова проголосовали почти единодушно. А председатель облсовпрофа, не давая участникам пленума опомниться, внес новое предложение – рекомендовать профкому Старососненского комбината избрать на высокую должность крановщицу, Героя Социалистического Труда, лауреата Государственной премии, кавалера многих трудовых орденов и медалей Аллу Возвышаеву. Зал взорвался аплодисментами.
Анатолий Булатов плохо помнил, как выбрался из зала. Вчерашние коллеги, давние знакомые буквально шарахались прочь, боясь, как бы не замараться. Оглушенный случившимся, Анатолий Булатов перешел через дорогу, медленно побрел по скверу и вскоре очутился возле знакомого дома-девятиэтажки, сел на скамеечку, горько задумался: «Вот и его дом. Сколько крови и здоровья потерял он, отстаивая первую в заводском районе девятиэтажку. В ту давнюю пору случилась по весне беда – вышла из берегов речка Ниженка, смыла бараки, в которых испокон веку жили старые огневики, вышедшие на пенсию с завода. И горсовет решил разместить бедолаг в их новом доме, в котором, кстати, и ему, Булатову, „светила“ двухкомнатная квартира. Но… в памятную ночь нашлись отчаянные „очередники“, которые буквально вломились в еще не заселенный дом. Сам-то тоже остался без квартиры, зато въехала на его жилплощадь та самая Алла Возвышаева, которой завтра ему предстояло сдать дела завкома.
«А что, если я переломлю гордыню, – вдруг подумал Анатолий Булатов, – самолично извещу свою воспитанницу о новом назначении? Как отреагирует? Сама, бывало, повторяла: „Тебе, Анатолий, я всем обязана: званием Героя, лауреата, ты для меня самый близкий человек“. Да, было такое. И Анатолию Булатову страстно захотелось немедленно увидеть Аллу. Он вошел в знакомый подъезд. Лифт, как всегда, не работал. Остановился перед квартирой номер 23, потрогал аккуратно обитую войлоком дверь. Преодолел сомнение и решительно нажал кнопку звонка. Дверь тотчас распахнулась.
– Извините, гражданка, скажите, пожалуйста, не здесь ли проживает председатель завкома товарищ Возвышаева? – постарался сразу же перевести происходящее с ним в шутливую плоскость. Невольно залюбовался молодой женщиной. Алла была в цветастом японском халате с желтыми драконами, явно наброшенном на голое тело.
– Ба, кого я вижу! – всплеснула полными руками, пропуская Булатова в коридор, обняла его крепко, по-бабьи поцеловала прямо в губы, отчего мурашки побежали по спине опального председателя. – Только бахилы сними, у меня, видишь, стерильная чистота. В цехе-то наглотаешься копоти, хоть тут дышишь.
Алла Возвышаева наклонилась, чтобы подать гостю тапочки, полы халата разошлись, обнажая молодое, крепко сбитое тело. Он невольно отвел глаза, лишь успев заметить страшную метку – следы ожога, что тянулись от самой ключицы. Помнил, как рисковала Алла, спасая цех. За тот самый подвиг и была удостоена звания Героя.
– Не выгонишь? Зашел проведать, уже суток пять не виделись. На улице дышать нечем, а чайку попить, китайского, не помешает. – Булатов знал, что Алла только неделю назад приехала из Китая, где была почетным гостем Всекитайского собрания народных представителей.
– Как говорят китайцы, с худыми мыслями дом обходят, а с хорошими дверь отворяют. Проходи, Толя, я живо переоденусь. Глянь там, на столике, фотки, я снималась в Шандуне, в Шанхае, в Гуанчжоу. Там и альбом.
– Поди, Китай вспомнила?
– Какое там! – махнула рукой. – Дружка своего хотела найти на фото, луда-то снимок запропастился.
– У тебя, Алла, дружков уйма. Спичкина шукала?
– Угадал. Сергей-то наш, оказывается, бросил гоняться за золотым пером. Опасное нынче дело – журналистика. Разочаровался, говорят, в жизни. Определился в мужской монастырь в Задонске. Вроде как решил написать книгу о монастыре.
– Все еще любишь его, непутевого?
– Все в прошлом! – как отрезала Алла. – Я – баба, в семье нуждаюсь, в детках малых.
– Извини, не то брякнул.
– Э, пустое! – потерянно махнула рукой. – Я ведь, Толя, мужиком была задумана, мать рассказывала. Знахарка предсказывала, да и потом… Был Серега Спичкин да сплыл. – Алла разом прекратила неприятный разговор. Да и продолжать не стоило.
Алла накрыла стол быстро, с эдакой небрежной беспечностью и показным русским хлебосольством. Успела на ходу и причепуриться.
– Ну вот, я и готова к вечерней трапезе. Повезло мне нынче. Сидела одна-одинешенька, а тут ты… Выручил. А платьице как, а? Сила! Видел такое? В Англии самолично за семь кровных фунтов стерлингов купила, на командировочные, а потом чаек пила с дармовым хлебцем.
– Платье шикарное, – признался Булатов, – но ты, девка, сегодня сама, как английская королева! – Анатолий даже не представлял, что эдакое возможно. Обычно встречался с ней на смене, Алла была в рабочей робе, в каске, только зубы блестели на закопченном лице. На ногах Алла, как и все крановщицы, носила тяжелые боты с двойными подошвами, а тут… Анатолий Булатов искренне радовался. Пожалуй, никто на Старососненском заводе столько не занимался ее воспитанием, как он. Пришла на завод колючим подростком, неумехой, а «машину» свою изучила быстро и сноровисто стала на ней работать. Позже ей помогли газетчики, радио, телевидение. В профсоюзных делах сильно «плавала», понимала, что ввели ее в состав комитета для «укрепления», как человека от станка, но… и здесь успела нахвататься верхушек. Не видел Булатов ничего зазорного и в том, что в каждом президиуме, в каждом комитете и совете должны были быть такие люди, как Алла. Это создавало видимость единения партии и народа. Выросла Алла как профсоюзный деятель благодаря его постоянным заботам. Анатолий прощал девушке непозволительные выходки, за которые другого бы прогнали в шею не только из комитета, но и вообще из профсоюза.
Раньше-то Алла могла «войти в дурь», попереть на любого начальника, могла на глазах изумленных членов обкома встать и выйти из зала, но… постепенно притерлась, поняла смысл жизни: «Не плюй против ветра». И пошли косяками награды. Звания, премии, ордена.
Они сели за стол, с удовольствием выпили беленькой. Почти разом подняли головы, и взоры их встретились, повергая обоих в смущение. Анатолий опустил глаза. Он почувствовал своим закаменевшим сегодня сердцем, что Алла так же, как и он, одинока, что постоянно держит себя в узде, с трудом старается забыть, что она женщина.
– Слушай, Толя, – склонилась к его лицу, снизу заглянула в глаза, – поцелуй меня, что ли, для разнообразия. Неужто сам не соскучился по бабьей ласке? Тоже ведь, как и я, многие годы зазря небо коптишь в одиночку.
– Что верно, то верно, – с грустью согласился Булатов, – не трави ты меня, девка, сегодня.
– Скажи прямо, поцелуешь или… брезгуешь? – Возвышаева прикоснулась разгоряченной щекой к его щеке, жаркая волна шла от ее тела.
– Не могу ослушаться председателя завкома! – не удержался от горькой иронии Анатолий, видя, что Алла не уловила смысла его фразы, слегка, робко прикоснулся к ее горячим губам. Ни поцелуя, ни шутки не получилось. И тогда она охватила его шею руками, притянула к себе с такой силой, что Булатов не смог даже воспротивиться, буквально впилась в губы. Было в этом жесте не столько нежности, сколько бесшабашного отчаяния, горечи, жалости и тоски. Когда она отшатнулась от него, обессиленно откинулась на спинку кресла, Булатов перевел дух.
– Ну и глупая ты баба, – почти ласково проговорил он, с трудом преодолевая подступившие слезы, – чуть не задушила.
– Вот как нужно целоваться по рабоче-крестьянски! – Глаза ее были до краев переполнены слезами. – Сладко, правда? А я о себе думала, что засохла на корню, выходит, еще жива. Помнишь частушку: «Говорят, что я старуха, только мне не верится. Ну, какая ж я старуха, когда все шевелится!»
– Да ты, оказывается, сексуальная баба! – Забылись дневные огорчения, обиды на Аллу, которая, сама того не желая, заняла его пост. Был во власти поцелуя, горевшего на губах. Так смачно, с такой страстью его не целовала в жизни ни одна женщина. Будто влила в него Алла живительный бальзам – вновь стал ощущать прелесть жизни.
– Про мои бабские достоинства ты, Толя, еще не ведаешь! – загадочно проговорила она, ненароком расстегнула пуговку на платье. – Но… теперь самое время повторить. Да не пугайся ты. Наливай по рюмашке. Пей, не жалей, у меня эдакого зелья много, но пить в одиночку не могу, с души воротит. Да закусывай, закусывай. Глянь, какие огурчики пузырчатые, сами в рот просятся, а грибочки – серушки, зеленушки, маманя собирала. Дай-ка тарелку. Вот так! Икру бери. Я ее, Толя, для форсу держу, сама не люблю, и крабы эти, черви настоящие, только красные.
– Дефицит! – Булатов чувствовал, что пора высказать то, с чем шел, и убираться восвояси, но было как-то неприлично: человек приветил, накормил, напоил, поцеловал, а он… плюнет в душу, и будь здоров.
– Чего глаза прячешь? – бесцеремонно, со свойственной ей решимостью приподняла лицо Анатолия за подбородок. – Учти, сегодня от меня не уйдешь, заночуешь здесь! – с железной решимостью произнесла женщина, не отводя глаз, добавила: – Меня тоже пойми, ежели себя понять не можешь: сколько возможно желать и не получать? Нынче модно стало иметь детей. Вот и я… от тебя… Сама воспитаю, не боись.
– О чем ты, Алла? – ужаснулся он. – Подумай, впереди у тебя целая жизнь, большая работа, а дети… Будет семья, Сергей вернется.
– Сволочь ты, Толя, порядочная! – Возвышаеву будто холодной водой облили. – Не желаешь, насиловать не стану. Но… Знаешь, я от своих слов не отступлю. Ночевать будешь у меня. Дверь заперта. Ключ потерян. Ежели я очень тебе противна, то можешь в окно сигать.
– Зачем же в окно, – горячий пот потек по спине, – как прикажешь, так и будет, товарищ председатель завкома профсоюза. – Ему ничего не оставалось делать, как подчиниться, хотя… он уловил спасительную лазейку: расскажет про сегодняшний пленум, и она сама выгонит его в шею. А не выгонит… Чего ему терять? Алла – баба в соку. Не трепло. Идти домой, в холодную холостяцкую постель? Нынче он уже не «ответственное лицо», аморалки не пришьют, нынче он – человек без определенных занятий. Прежде-то сколько раз мечталось по-человечески расслабиться, крепко выпить с друзьями-товарищами, завести бабу, стать обыкновенным земным человеком, но… У нас все давным-давно расписано соответственно рангу человека: тем, кто на вершине, все позволительно – пьют до умопомрачения, имеют любовниц, но зато им, нижним чинам партии, рядовым, ничего не сойдет гладко, распотрошат до основания, затаскают по комиссиям и парткомам.
– Слушай, Толя, чего ты все время дергаешься? – притворно рассердилась Алла. Ей стало жарко; расстегнула еще пуговицу. – Крутишь, крутишь заезженную пластинку, сменил бы. Иль притупел? Талдычишь, как попугай – председатель, председатель! Из меня председатель как из бутылки вилка.
Острая заноза шевельнулась в груди Булатова. То-то и оно! Алла себе цену знает, а там… «Чем она виновата?» – И его вдруг разом покинула решимость прямо сказать, зачем пришел в эту холостяцкую, богато обставленную квартиру, к Герою, лауреату. Да, нужно было промолчать. Сама все завтра узнает и оценит его молчание. А пока… Булатову вдруг стало легче. Ему страстно захотелось остаться у Аллы на ночь – соскучился по женскому теплу, по ласке, ведь и она тайком думает о том же. Но… как завтра он будет выглядеть в ее глазах, когда тайное станет явным?
Хозяйка под каким-то предлогом удалилась из гостиной. Он понял, пошла готовить постель. И стыд, жаркий стыд волной разлился по лицу Булатова. «Как грустно воспользоваться минутной слабостью молодой женщины. Прийти, чтобы унизить, оскорбить, удовлетворив свои потребности». Стало нечем дышать. Анатолий поднялся, шагнул в соседнюю комнату. Алла была уже в легком голубом тончайшем халатике, высокие груди явственно проступали сквозь шелк, невольно он разглядел темные соски. Сказал, стараясь не глядеть ей в глаза:
– Если можешь, прости меня, дурака, я, наверное, все же пойду. Знаю, не усну в чужой квартире. Еще раз прости, если можешь.
Она не вспылила, уронила пышную подушку, стерла виноватую улыбку с румяного от волнения лица, неловко, боком повернулась к нему, застыдясь, запахнула халатик.
– Толя, скажи откровенно, я тебе очень противна? – Голос ее, непривычно жалостливый, буквально процарапал острым рашпилем его душу. Лучше бы его ударили по лицу, убили бы. Булатов словно потерял точку опоры. Не знал, что делать дальше.
– Девочка моя, – нежно проговорил он, – ты мне не противна, совсем наоборот, ты красивая, добрая, таинственная, но… я слишком старомоден. Помнишь, не давай поцелуя без любви. – Смущение его было настолько велико, что слова сделались шершавыми, словно одно цеплялось за другое.
– Выходит, где-то на стороне есть у тебя и тайная любовь? – по-своему истолковала слова Булатова женщина. – На кой ляд ты тогда ко мне забрался? Хотел всюду успеть? Ну и пострел! Все вы, мужики, кобели, все до единого! И ты – не ангел!
– Постой, Алла! – Булатов попытался взять ее за руку, но она отдернула руку с такой яростью, что он пожалел о том, что сделал этот жест примирения. – Завтра ты все поймешь и оценишь мое благородство! – Булатов подумал, что Алла остынет, задумается над его многозначительными словами, но ошибся.
– Завтра, завтра! – зубы ее клацнули. – Я хотела побыть с тобой сегодня! Бывает же у бабы желание, которое невозможно не исполнить здоровому мужику, а?
Булатову показалось, что вот-вот гордая, самолюбивая Алла разрыдается, как деревенская девчонка, которую бросил суженый. И опять ошибся.
– Ну, все, товарищ Толя! Этого я тебе никогда не забуду, до самой смерти! – Твердым шагом Алла прошла к двери. Он потерянно поплелся за женщиной. Она рывком распахнула дверь, не заботясь о том, что на лестничной клетке ее могут услышать соседи, крикнула: «Проваливай! Чеши отсюда, пока трамваи ходят! И заруби себе на носу: плевать я хотела на твой профсоюзный комитет! А ты… говно собачье, а не мужик!» – Хлопнула дверью.
* * *
Пантюхин пришел вовремя, не спеша разделся в прихожей. А когда вошел в комнату, Субботин заметил в его лице явную перемену: глаза воровато бегали, он не знал, куда девать руки. Не показывая своей настороженности, Субботин пригласил гостя к столу, выставил по традиции бутылку водки. Сам пить не стал. Сел напротив Пантюхина и попытался проникнуть в его подсознание, чего он давно не делал в Старососненске. Да, он не ошибся. Мозг уголовника излучал скрытую тревогу, рефлекторы мозга буквально метались из стороны в сторону, щеки покраснели.
– Как поживает наш общий друг?
– Петр Кирыч посылает вам большой привет! – Пантюхин уткнулся в тарелку, явно боясь глядеть на босса. Но не удержался похвастаться. – А я новую должность получил.
– Уж не фельдъегерем?
– Откуда вы знаете? – Пантюхин даже поперхнулся, ошалело уставясь на Субботина.
– Я все про тебя, как и про твоего шефа, знаю! – И, быстро подскочив к уголовнику, прижал руку к боковому карману Пантюхина. – Не шевелись! А теперь… – Он извлек блестящий армейский парабеллум времен второй мировой войны. – Ого! – Ловко извлек обойму, выкатил на ладонь пули с красными головками. – Разрывные! На кого это ты идти собрался с разрывными пулями? Ну, выкладывай, а то…
– Павел Эдуардович, – залепетал Пантюхин, изменившись в лице, – мне его дал ваш тезка Павел-афганец на время. Он опасался шмона и…
– Пантюхин! – Субботин снова вложил обойму в пистолет, приставил его к виску уголовника. – Считаю до трех, выкладывай все! Кто тебе поручил убрать меня? Раз! Два!
– Я все, все скажу! – выдохнул Пантюхин. – Только уберите это…
– Оказывается, ты еще дорожишь своей паршивой жизнью! – усмехнулся Субботин, незаметно включил под столом диктофон. – Говори!
– Петр Кирыч приказали: мол, слишком вы много знаете, помехой стали…
– Где сообщники? Вижу, ты не один сюда пришел.
– На лестнице, – пролепетал Пантюхин, дрожа всем телом. – Я должен был вас прикончить, а они… внизу фургончик стоит, взгляните в окно.
– Успею еще! – Субботин нахмурил лоб, соображая, как бы извлечь выгоду из этой ситуации. – Сделаем так: ты откроешь дверь, впустишь ко мне дружков, а сам… Молчи, как рыба на берегу. Кстати, Пантюхин, сколько тебе шеф за «мокруху» обещал? Не таись, я все равно дам больше. Ну! За сколько сребреников «мочил» меня?
– С Кирычем не поторгуешься, – еле слышно пробурчал Пантюхин, заскулил побитой собакой. – А вас… Вы… Клянусь волей, больше пальцем не пошевелю против. Поверьте, черт попутал. Чем могу искупить, а?
– Ладно, поверю еще раз, последний. – Субботин на всякий случай еще раз прощупал одежду Пантюхина. – Сколько их там, на лестнице?
– Двое.
– Огнестрельное оружие есть? Смотри мне в глаза, стерва! Отвечай!
– Ножи, кастеты! Чтобы шуму меньше было.
– Правильно, шум нам не нужен. Впускай их, только без шуточек.
– Слушаюсь! – Пантюхин осенил лоб крестом, будто шел на святое дело, для смелости опрокинул рюмку водки, пошел к двери, отгоняя искушение распахнуть дверь и крикнуть: «Атанда!» – и… рвануть прочь куда глаза глядят. Однако понимал: этот достанет из-под земли. Куда ни кинь, всюду клин. С одной стороны – Петр Кирыч, с другой… Отворив дверь, поманил дружков. На цыпочках вошли в квартиру двое. Встав за портьерой, Субботин разглядывал незваных гостей. Сразу признал обоих: Славку-хохмача и… Игоря Русича.
– Замочил? – с нетерпением спросил Игорь. – Где же он? И крови не видно.
– А я живучий! – Субботин шагнул на середину комнаты. – Оружие на стол! Живо!
Бывшие афганцы, завидев живого и невредимого «клиента», замерли, вопросительно уставились на Пантюхина.
– Накладочка, братцы, вышла! – развел руками тот. – Не по зубам оказалась косточка. Извиняйте. Да и сами-то повинитесь по-доброму.
– Хрен тебе! – истерично вскричал Игорь Русич. – Ты не смог, а я… – Ловким движением он выхватил из-за пояса армейский тесак, сделал выпад вперед, как учили, и, будто срубленный топором, рухнул на пол. Славка, косясь на поверженного подельщика, осторожно положил на край стола кастет.
– Порядок! – весело сказал Субботин, распахивая окно, чтобы выветрить из комнаты запах нервно-паралитического газа. – К столу, Славка! А ты… – кивнул Пантюхину, – окажи помощь дружку, аптечка на кухне, увидишь красный крест на коробочке.
Приведя в сознание Игоря, Пантюхин тоже присел к столу, преданными глазами глядя на нового хозяина. Постанывая от боли, держась руками за голову, приподнялся и Русич, обалдело оглядываясь.
– Что же мне теперь с вами делать, ребятки? – спросил Субботин. – Покушение на убийство с отягчающими обстоятельствами. Если мне не изменяет память, то…
– От пяти до пятнадцати! – угодливо хихикнул Пантюхин. Больно не хотелось ему возвращаться в зону, только зажил по-купечески, двух коров доить начал и вдруг…
– Чем откупимся? – спросил Славка-хохмач. – Души в залог возьмешь?
– Души – ценная штука. – Субботин уже все решил про себя. «Такого рода боевики ему не нужны. Могут продаться в любую минуту, заложить, проиграть в карты. От них придется отделаться. И это очень просто. А Пантюху он еще придержит. Видать, тот напуган до полусмерти, попал между молотом и наковальней».
– Погуляйте пока, ребята, с неделю, а потом… Я призову вас на дело, на крупный куш пойдем. Железяки ваши я оставлю на память в целости и сохранности, с вашими «пальчиками». Идите, гуляйте. А ты, – остановил Пантюхина, – останься на минутку…
– Завтра же наведи их на магазинчик «Лигма». Там малолюдно. В подсобке – денег навалом. «Желтый» металл. Все понял?
– Да, но… – Пантюхин знал, что рэкетиры почему-то обходят «Лигму».
– Мы же договорились, Пантюхин!
* * *
Ни один из дружков-уголовников Игоря Русича не знал настоящего имени Длинного Джона, коим он стал с недавних пор. И вообще кореша старались не заводить с Джоном лишних разговоров. Он слыл психом, с которым опасно связываться. Джона все побаивались за жестокость, за непредсказуемость, за умение драться. Помнили, какими страшными приемами валил он на землю самого «пахана» во время ссоры. Вот и сегодня два дружка Джона первыми вошли в коммерческий магазин с загадочным названием «Лигма», огляделись по сторонам. Посетителей, как всегда, не было. Здесь, по сведению наводчиков, отмывались чьи-то крупные «бабки».
Через несколько минут в «Лигму» зашел и Джон, перевернул табличку на двери: «Закрыто на обед», приказал оторопевшему продавцу:
– Зови хозяина! И не дури! – Вытащил пистолет, прицелился в продавца, держа оружие двумя руками, как это делают гангстеры в американских фильмах.
Видимо, продавец нажал кнопку под столом, так как из боковой каморки показался плечистый дядька в импортной майке.
– Кто вы такие? – Хозяин был явно не робкого десятка, вел себя не трусливо, наоборот, явно давал понять, что их заведение «ведет» чья-то «бригада».
– Не пускай пузыри, хозяин, – спокойно остановил его Джон, – мы из налоговой инспекции. Слыхал про такую? Нет? Пройдем в твой закуток, перетолкуем. – И, не спрашивая хозяина, согласен ли он на разговор, двинулся к едва заметной двери.
– Смотри, смотри, – угрожающе произнес тот, – себе дороже станет, попомнишь мои слова, сосунок.
– Замри, балда!
В крошечном пространстве едва могли уместиться однотумбовый стол, тумбочка с телефоном и два стула. Таков был кабинет хозяина едва ли не первого в Старососненске коммерческого магазина. О нем ходило множество слухов. Одни утверждали, что хозяйничают тут мафиози, другие были единодушны в том, что магазин куплен на деньги приехавшего с Украины банкира.
– Ну, говори, чего надобно? Кстати, про документы я не спрашиваю.
– И молодец! – одобрил Джон. Еще раз оглядел хозяина магазина. В России только начиналась кампания по продаже объектов государственной торговли, и каждый, кто осмеливался приобрести либо магазин, либо киоск, становился предметом изучения милиции, органов безопасности и всякого рода преступных групп. Хозяину на вид было лет сорок, не меньше. Его внешний вид никак не вязался с обликом торгаша, он скорее всего был в прошлом боксером тяжелого веса, об этом говорили и кулаки, и подбородок, и глубоко посаженные глаза, и, конечно, характерный для боксера перебитый нос.
– Позвольте, гражданин коммерсант, дать вводную. – Джон сел на стул верхом, словно оседлал коня. – Итак, я буду предельно откровенен. – Отныне Старососненск справедливо разделен на четыре части, каждая часть города будет опекаться бригадами, – кивнул в сторону дружков, которые переминались с ноги на ногу, сильно нервничали. Операция-то проходила ясным днем, и ненароком могло случиться всякое. – Отныне бригады будут бдительно охранять коммерческие и прочие частные заведения от ворья, внезапных проверок, ревизий и гастролеров. Я понятно объясняю? – Джон чуть склонил голову, резко расстегнул ворот рубахи, ему стало жарко. Хозяин глянул в его сторону и заметил синеватый шрам, что тянулся от горла к груди.
– Понятно, понятно. Выходит, и в нашем захолустье появились эти, как их, вымогатели?
– Мы не вымогатели, а охрана.
– Охрана – это здорово, – скривил губы коммерсант. – И сколько вы хотите получать с меня за это?
– В нашу пользу будешь ежемесячно отстегивать всего по пять процентов с чистого дохода. У нас, запомни, справедливый девиз: «Берем с каждого столько, чтобы не разорить коммерсанта и себя не обидеть».
– А тебе, мужик, советую: сюда ко мне больше не заходи, а то…
– Зачем так худо говоришь? – Чернявый, с кавказским профилем рэкетир, наверное, подслушивал их разговор за дверью, ворвался, как буйный. Худо говоришь, хозяин. Деньги платить за охрану не будешь, всю жизнь на аптеку работать будешь! – С размаху ударил железной тростью по телефону, белые брызги разлетелись по кабинетику.
– Жаль, друг, что ты такой упрямый и неразумный! – Джон встал. – Значит, так: для начала мы попортим часть товара, подожжем твою точку, а потом… – не успел докончить фразы, в дверь часто-часто забарабанили. Джон и кавказец переглянулись: «Кого там еще нелегкая несет? На двери – табличка „Закрыто на обед“.
– Иди, скажи, что точка закрыта! – сурово приказал Джон хозяину. – Да смотри, не делай глупостей! – Вытянул из кармана пиджака тяжелый, отливающий синевой пистолет.
– Открывай, милиция! – раздалось из-за дверей. – Живо открывай! За сопротивление при исполнении сами знаете, что бывает. Последний раз приказываю! Дверь взломаем!
– Показывай запасной выход! – Джон приставил к груди хозяина пистолет.
– Чего рожи строишь? – Кавказец подскочил к хозяину и с размаху ударил в живот. – Показывай ход!
– Тупик, братцы-рэкетиры! – с откровенной издевкой произнес хозяин. – Я же толковал вам, суслики, не по зубам «Лигма», не послушали старшего. Сядьте! И тихо! – разом взял в свои руки инициативу. Без сопротивления отобрал у Джона пистолет, сунул в ящик своего стола. Джон вздохнул с явным облегчением, хоть оружия при нем не окажется. Хозяин же, отстранив оторопевшего кавказца, подошел к двери, откинул щеколду. В магазинчик ввалились люди в милицейской форме. Впереди всех, с коротким автоматом, капитан со шрамом через всю щеку.
– Всем оставаться на местах! Лицом к стене! Обыскать!
Милиционеры действовали на редкость деловито, но без спешки. Финский нож, нунчаки, деньги сложили на край стола.
– Вымогатели?
– Мелкая сошка! Засадить их надобно, чтобы не мешали настоящим людям работать! – дружески подмигнул хозяин капитану.
– Сделаем!
На пороге, когда неудачливых рэкетиров увели, суровый капитан обернулся, показав хозяину большой палец, дескать, все в полном порядке. Владелец магазина заулыбался в ответ, поднял в знак благодарности правую руку. Хозяин вернулся к столу, достал пистолет, долго вертел его в руках, ища марку оружия, не нашел, вновь спрятал пистолет в ящик. Ухмыльнулся: «Вшивота! Пискари! Пришли за добычей, а ушли… Да и мне оружие подкинули». Он нагнулся, внимательно осмотрел тщательно замаскированную кнопку под столом. В случае тревоги легкое нажатие и… все патрульные машины в городе получали сигнал тревоги. Компаньоны не обманули. Новейшая сигнализация английской фирмы «Фокс-ленд» сработала отменно…
* * *
Первый секретарь обкома Петр Кирыч Щелочихин пребывал в этот жаркий августовский день в прескверном настроении. «Все загнило, все! Да и умы партийцев вывернулись наизнанку. – Мысленно матерно выругался. – Мебель, торговля, прилавки стали девственно пусты. Что делается, одному Господу Богу известно».
Петр Кирыч, закрыв глаза, посидел неподвижно в старом черном кресле, потом уставился на портрет нового лидера партии. Портрет оказался на сей раз по размеру чуть меньше, чем портреты прежних вождей, и на стене образовалась белая полоса вокруг горбачевского изображения. На Пленуме ЦК, откуда Петр Кирыч только утром приехал, Михаил Сергеевич показался обеспокоенным, суетливым, размахивал руками, то и дело оглядывался на Александра Яковлева, видимо, ждал либо подсказки, либо одобрения. Члены пленума тоже изменили обычной манере: раньше, когда генсек говорил, все его слова воспринимались на веру, под аплодисменты, а тут… потихоньку роптали, а некоторые осмеливались даже подавать голоса, возражая Генеральному. Да и то верно, партия зашаталась, монолит дал трещину. Ждали от Горбачева решительных действий, жесткого кулака, все еще надеялись на молодость, на партийную закваску, не чета был прежним старцам вроде Черненко, а Михаил Сергеевич явно разочаровывал.

Читать книгу дальше: Баюканский Анатолий Борисович - Черный передел. Книга II